— Итак, — спросил, поблескивая ироничными темными глазами, Франциск Валуа у равнодушного жениха, — кому же вы окажете честь, мой юный брат Джеймс, вверяя свое сердце и свою корону в нежные руки красивой женщины? По душе ли вам по-прежнему Мари де Вандом или пришел черед иных предпочтений?

И получил обескураживающий ответ:

— Это большей частью зависит от размера приданого, дорогой кузен…

Король Франции расхохотался до слез, зааплодировал:

— Что ж, благодарю за честность, друг мой. Жаль все-таки, что вы упустили дочку Клода, герцога Гиза, он давал за нею недурные деньги… но, право слово, мы подберем вам кого-нибудь по вкусу! И по высокой цене.

Дьепп, Гавр, Компьень, Сен-Жермен, Руан, Париж, Шательро, Амбуаз, Блуа, Орлеан, Фонтенбло… Приезд шотландцев взбудоражил весь двор, все благородные фамилии Франции, имевшие дочерей на выданье — все отцы, изощряясь в роскоши, стремились представить свежих невест ко двору, ибо совершенно ведь неизвестно, кому и когда улыбнется фортуна. Не один же король холост в этом посольстве… Никогда еще Патрик Хепберн не проводил время в таком вопиющем, умопомрачительном, роскошном безделье, как во времена королевского сватовства. Турниры он после рейдов принимал за детскую игру, охотился от безысходности, архитектурой не увлекался, от видов природы скучал, музыка навевала на него тоску, а поэты вызывали брезгливое презрение воина, и только для мэтра Рабле, прибывшего ко двору Франциска просить защиты для своих новорожденных книг, сделал исключение просвещенный граф Босуэлл. Но с одним Рабле не наговоришься на всю жизнь вперед… единственное, чем было можно здесь заняться, не рискуя сойти с ума от скуки — это женщины. Юные и постарше, красивые и остроумные, разбитные и стеснительные. Последних, впрочем, при дворе Франциска водилось совсем немного. Тем занятней было наблюдать, сравнивать, пробовать на вкус — и Белокурый в полной мере наслаждался той беззаботной праздностью, которой не успел, да и не мог, обрести возле своего короля в Эдинбурге. Он и сам был здесь так мил, так беззаботен… дамам и трудно, и дико было бы вообразить, что шотландский лорд-адмирал, со всеми этими его развевающимися ангельскими кудрями, обходительными манерами и взглядом манящим и дерзким — на деле вовсе не такая куколка и подарок, как-то кажется с первой встречи.

В Фонтенбло двор отправился предаваться радостям охоты, и по нескольку часов Хепберн не сходил с седла за оленьей травлей. Неистовые труды Дианы, впрочем, не мешали французам срывать плоды трудов Венериных: нетрудно было заметить, как от кавалькады, мчащейся по лесам, то и дело отделялись дамы и кавалеры — кто парами, кто в одиночку. Пропавшие спустя некоторое время присоединялись к охоте вновь, с подозрительно довольными лицами.

— А вы, лорд-адмирал, — спросила его жена главного королевского ловчего, графиня де Трай, — отчего же не пользуетесь столь приятной возможностью уединиться с предметом вашего влечения?

— Я, мадам, завалил немало девчонок на сырую траву у себя на родине, чтоб то же самое повторять и в гостях, — усмехнулся тот, — воля ваша, я никуда не тороплюсь. И возможности быстрого наслаждения предпочитаю неторопливость долгого…

— Вы разумеете охоту, Босуэлл? — откликнулся граф де Трай, расслышавший только лишь последнюю фразу. — Но что-то у вас на редкость скучный вид для наслаждающегося!

— Так и есть, граф, я не нахожу в этом занятии особого вкуса.

— Но вы же не станете возражать, что охота — утеха благороднейших сердец и величайшая услада для настоящего мужчины!

— Не стану. Более того, мой прадед, приор Сент-Эндрюса, написал в свое время трактат, посвященный этому искусству и до сей поры пользующийся популярностью в Шотландии, а, поскольку я был им воспитан, то, можете верить, де Трай, и сейчас готов поспорить с вами за знание правил и тонкостей… — впрочем, на лице Босуэлла так и читалось, что он-то за величайшую усладу настоящего мужчины полагает нечто иное, — одно время я и сам предавался охоте с большим интересом, но, послушайте, де Трай… если бы вас по приговору суда заставили каждый день жизни делать то, что вам больше всего по душе — как скоро вы бы возненавидели это свое увлечение? А я охочусь по долгу службы побольше вашего… что ж тут удивительного, если не терплю загонщиков и ловчих? Будь я принужден по долгу службы любить красивых женщин, я и года не вытерпел бы в миру, а принял бы обет целомудрия.

Супруга главного ловчего, прекрасная и распутная Элеонора, смотрела на молодого Босуэлла таким взором, словно собиралась съесть его живьем — не торопясь, откусывая по маленькому кусочку.

— На кого же вы так долго и упорно охотились, граф, — прозвучал чей-то глупый каламбур, — что это отбило вам всю охоту?

— На людей, — молвил Босуэлл с сатанинской усмешкой, столь выразительной, что даже у короля Джеймса прошли мурашки по спине, — кроме того, что лорд-адмирал, я ведь еще и хранитель Марки, господа.

И, не опуская ни одной подробности, рассказал о зверствах шайки Ублюдка Додда, о погоне за ним — собственной и Патрика Болтона, о его дальнейшей судьбе и справедливой смерти. В продолжение повествования красивое лицо его хранило обычное холодное, насмешливое выражение, словно речь шла о каком-нибудь занятном придворном курьезе. Дамы бледнели и ахали, ловя предусмотрительно подставленные руки своих кавалеров, одна даже упала в обморок, Джеймс для вида попенял кузену за кровавый рассказ, и все единодушно признали сассенахов врагами рода человеческого, и только Патрик Хепберн про себя веселился от души. Ибо, видит Бог, его подвиги можно было рассказать точно так же… но вновь обаяние Белокурого сыграло с его слушателями злую шутку — невозможно ведь поверить, что столь милый молодой человек может иметь отношение к такого рода жестокостям.

Но тушу убитого оленя он свежевал не хуже любого егеря — споро и без всякого отвращения к виду крови.

На зимние квартиры встали в Руане. Шотландцы поначалу были несколько обескуражены манерой французских дам, в том числе и тех, кто только подражал обычаям высшего света, принимать гостей в личных комнатах, в опочивальне, порой и полуодетыми, но вскоре расценили эту причуду к своей выгоде. Хепберн пользовался у дам успехом почти неприличным. Он превосходно говорил по-французски, и каждая из красавиц мечтала избавить этого роскошного мужчину от некоторой устарелости речи. Однако первая же из них, мадам Турвель, жена руанского прево, вздумавшая сыграть с графом в старинную игру «не поможете ли натянуть спустившийся чулочек», с изумлением обнаружила, что шотландец напрочь теряет способность понимать французский язык, едва лишь руки его оказываются выше середины бедра дамы. Несмотря на все протесты, впрочем, сделанные более для пристойности, она оказалась распластанной под ним на постели, а граф доступными средствами объяснил тем временем мадам Турвель, что подлинное удовлетворение мужчине доставляет вовсе не завязывание подвязок. Когда же, розовая от услады и немножко от стыда, она вновь начала свои жалобы, Белокурый отвечал любовнице прямо и с изрядной иронией:

— Дорогая мадам, если вы не желали получить меня между ног, кой-черт было пускать под юбку?

Вопиющее нарушение приличий, но как противостоять такому? Двадцать четыре года, светлая грива, породистое, немного суровое лицо, которое порой оживляет мелькнувшая хищная ухмылочка — слегка с дьявольщинкой — и дерзкие синие глаза. Глядя на него, мадам Турвель, даром, что лежала, ощутила слабость в коленях. Руки любовника продолжали грубовато растирать измятое в схватке прелестное тело, отчего вторая волна наслаждения закипала в ней, где-то глубоко… Она же тем временем завороженно наблюдала, как вновь расцветает и растет гордость семьи Хепберн.

— Это божественно, друг мой, — вынуждена была признать переигранная мадам Турвель.

— Будет еще лучше, — заверил ее Патрик, вновь занимая нагретое, уютное место.