Супруга прево по секрету шепнула о произошедшем своей подруге, та — приятельнице, и на Хепберна началась настоящая охота среди хорошеньких женщин, благородных придворных дам и богатых горожанок. Всем полюбилась его манера натягивать чулки. В конце концов, всегда можно оправдаться тем, что он получил приз против воли. Особенно Белокурому запомнилась страстная графиня де Монмирай, велевшая ставить ее на четвереньки и охаживать охотничьим хлыстом, иначе она и не достигала удовлетворения, зато после готовая на любую мыслимую услугу… До французских шлюх за два месяца он так и не добрался. Кузен Джеймс с завистью и почти с отвращением наблюдал в нем расслабленную, немного усталую грацию мужчины, щедро дарующего утешение жаждущим.
— Послушай-ка, Патрик, это уж скотство. Ко мне приходили с жалобой граф де Монмирай, судья Кроссе, прево Турвель, что ты бесчестишь их жен постоянным вниманием к их прелестям.
Хепберн пожал широченными плечами:
— Помогать ближнему — мой долг, как доброго католика. Разве я виноват, что эти бедняги сами не в состоянии вспахать своих жен, как следует?
Его ответ вошел в поговорку при французском дворе, а жалобы прекратились. Быть рогоносцем — привычный труд, но ни к чему быть рогоносцем, осмеянным за неучтивость. Однако, если двое из троих обиженных были людьми вполне светскими, третий, сьер Дени Кроссе, руанский судья, на беду решил повернуть дело к своему благу. С его женой Босуэлл виделся менее всего и урывками, ибо приходилось выбирать время в отсутствие ревнивого супруга, но в тот день она пообещала, что будет полностью свободна от обедни и до вечерни. Прелести ее еще не успели наскучить Патрику, он порешил, что именно сегодня изучит их подробнее, но, собираясь возвращаться уже по ночному Руану, имея сугубо приграничную привычку в незнакомых местах не бывать одному, взял с собой полторы дюжины кинсменов, чего в прежние встречи не делал. Хепберны остались выпивать в таверне поблизости, а их господин отправился к даме, которая встретила его, немного заплаканная, немного взволнованная, что он отнес к признакам любовного томления — и только, но весьма жаждущая его ласк.
Одухотворенная переживаниями, госпожа Кроссе была сегодня особенно хороша, а потому Патрик уронил ее на постель, даже не дав себе труда полностью раздеться, благо, тартан не особо сковывает движения… но едва он поместился между ног дамы, едва они успели обменяться некоторым числом лобзаний, почти перейдя к главному блюду, как соединение любовников было прервано самым противоестественным образом.
— Не торопитесь, голубчик, да не делайте резких движений, коли вам жизнь дорога…
С первым же звуком этого густого, сладкого, низкого голоса сталь уперлась в горло Белокурому, а сверху его внезапно придавило грузное тело сопящего от возбуждения мужчины.
— Туанетта, — задал господин граф вопрос, самый своевременный из возможных, — какого дьявола здесь делает ваш муж⁈
Здесь — он разумел — производя весьма двусмысленные действия со стороны заднего двора его милости. Краем глаза Хепберн заметил, что в спальне появились и трое дюжих слуг судьи, как видно, на случай сопротивления. Безоружный, против четверых, и на бабе… отличная смерть, право слово! Любовница под ним только слабо пискнула. Нож возле горла Патрика плясал, покуда нетерпеливый сьер Кроссе свободной рукой пытался задрать на Хепберне тартан и распустить на себе гульфик. За Туанетту ответил ее супруг:
— Продолжайте то, за чем пришли, мальчик мой, ваше дело не обращать внимания, что происходит сзади. Вы и впредь будете пользоваться моей женой, как вам заблагорассудится, с полного моего позволения, и я сохраню вам честь и жизнь, но дайте и мне полакомиться, как я привык!
Сперва граф подумал, что Кроссе, не нашедший справедливости у Джеймса Шотландского, порешил самолично с ним расправиться таким способом, и только потом ему рассказали, что у судьи в обычае было выставлять жену за приманку для красивых молодых людей. Туанетта, запуганная им донельзя, была только счастлива угодить мужу, но если подобный финт проходил с трепетными юными французами, то пробовать его на шотландце из Приграничья было по меньшей мере рискованно. Несчастная женщина, которой было ни охнуть, ни вздохнуть под двумя весьма крупными самцами, увидела, как глаза ее нежного любовника заполняет глухая, черная ночь… Нож к горлу Босуэлла был приставлен крайне небрежно — даже если судья, захваченный своей страстью, попытается им воспользоваться, то не убьет сразу, а это давало несколько необходимых мгновений. Слуги сьера Кроссе стояли по обе стороны постели в полном бездействии, привыкшие к покорности его жертв. Два милых правила было, затверженных, как Pater Nostrum, в жизни Патрика Хепберна, и оба — из детства: «заговори, если не можешь сразу убить», завет от прадеда, и «если можешь убить — убей», подарок от железного Джона.
— А целовать вы меня будете тоже в задницу, Кроссе, — осведомился граф насмешливо, — или все-таки предпочтете иное место?
— Целовать? — удивился судья, на миг прекратив свою возню. — Вот это здравомыслие, юноша, оно мне по душе…
Клинок окончательно сполз с сонной артерии. В следующее мгновенье Патрик извернулся и сбросил с себя тушу сьера Кроссе, прикрылся им, как щитом, от кинувшихся на выручку к хозяину слуг, выбил створку окна и пронзительно заорал наружу:
— Иду навстречу!
Из харчевни на другой стороне улицы в мгновение ока высыпало с дюжину его людей, а спустя минуту дверь в спальню супругов Кроссе затрещала и пала под могучим плечом Хэмиша-Молота. Тут же все было кончено — поднимаясь к графу, Молот снес всех, вставших на пути в первом этаже, а слуг-пособников закололи на глазах сперва визжавшей, затем онемевшей от ужаса Туанетты. Судья бился в лапах Молота и МакГиллана-младшего, призывая на голову графа все семь казней египетских.
Босуэлл оглядел поле боя, зашнуровал ворот рубахи, поправил тартан.
— Этого — в нужник, да последите, чтоб всплывал не слишком часто, — распорядился граф, нимало не обращая внимания на полный ненависти и проклятий вой сьера Кроссе, — пусть полакомится, как он привык…
Хозяина дома тут же уволокли, и крики его стихли уже внизу, когда повеление его милости было незамедлительно исполнено.
— Что до вас, сударыня… — и Туанетта Кроссе с ужасом увидела, что в глазах Босуэлла по-прежнему плещется черная ночь.
— Муж угрожал мне, клянусь!
— Да хоть бы он и пытал вас, — оборвал ее граф, — мне-то что за дело? Мои люди позаботятся, мадам, чтоб сегодня вечером вы стали вдовой. Но, поскольку вам недостаточно было одного мужчины в постели, и вы для весу пригласили второго, полагаю, Туанетта, вам больше меня приглянется Хэмиш — он потяжелей нас двоих, вместе взятых… оставлю еще пяток, кроме него, на случай, если и он не справится с вашими запросами. Желаю приятно провести время!
И направился к дверям, больше не глядя на бывшую подругу. Хэмиш-Молот, головой разве не упиравшийся в стропила спаленки, ухмыльнулся и двинулся к женщине, та закричала, что было мочи, и поползла прочь от него на постели… граф, уже спускаясь по лестнице, обернулся и молвил:
— Хэмиш, не особо усердствуй, я хочу, чтобы она осталась жива. Остальные — только если дама сама попросит.
Вслед ему раздавались мольбы и вопли бедняжки Туанетты…
Говорят, когда хоронили судью Кроссе, дерьмом несло даже из гроба. Преследования по закону Босуэлл избежал, так как репутация его жертвы была изрядно подмочена, и обнаружилось еще несколько молодых людей, претерпевших, но согласивших свидетельствовать перед Франциском. Об этой истории мало кто знал достоверно, хотя ходило порядком противоречивых слухов — так или иначе, а ревнивые мужья и мужчины, жадные до иных удовольствий, более не пытались проверить границы благодушия шотландского лорда-адмирала. Сам же Хепберн теперь принимал дам у себя, не рискуя больше навещать на дому, и все равно вскоре ему пришлось пожалеть о том, что не каждого поклонника так легко засунешь в нужник.
