Джеймс Стюарт скинул бархатную перчатку.

Когда он остриг всех вождей Приграничья, пришел черед взяться за Нагорье и берега. Рой Кемпбелл, ставший четвертым Аргайлом после смерти Хмурого Колина, в должности Лейтенанта Островов был отправлен королем усмирять МакДональдов, а после обвинен тем же королем в самовластии. Короля в Совете теперь окружали не столько магнаты, сколько прелаты, как и предсказал Брихин. И только перед властью Господа готов был склоняться Джеймс Стюарт, но власти земной не должно было быть соперников.

Перси молчал.

Хепберн дотянулся, точным движением разбил головню в камине, отставил кочергу, безоружный, улыбнулся хозяину дома:

— Как хотите, милорд Нортумберленд, но не вижу другого выхода. Впрочем, я изрядно устал с дороги и, видимо, поэтому скверно выражаю свои намерения на вашем языке. Пожалуй, следует объясниться проще. Семь тысяч рейдеров за моей спиной. Спросите Его величество короля Генриха, в который день нового года ему было бы угодно короноваться в Эдинбурге…

Перси остался очарован молодым Босуэллом — и его чудовищной наглостью, и хищной хваткой, вдобавок граф, когда хотел, в самом деле бывал светлее ясного дня. Но Перси был так же, как Босуэлл, урожденный приграничник, и, помимо очарования, разглядел в графе и нечто иное, природно свойственное всей этой паскудной породе, а именно: парень ненадежен совершенно. Такому предать — раз плюнуть, такой и услуги свои предлагает с улыбочкой, нисколько не навязываясь, и невозможно предсказать, как, купленный, он себя поведет. Но — это лэрд Лиддесдейл, хозяин Хермитейджа, а Крайтон и Хейлс занимают важные точки в Ист-Лотиане — это был ключ, волшебный ключ к половине Шотландии, буде королю случится такая необходимость. И, простившись с Хепберном, Перси написал государю:

«…так отличается по своим личным качествам, остроумию, учености и воспитанию, и в его лета так благонравен и красив, как я редко встречал во всю мою жизнь среди благородных людей, и по моему скромному разумению, он весьма подходит для того, чтобы служить Вашему величеству в любом деле, в каком вы только пожелаете принять его услуги».

В письме было каждое слово правда, и вместе с тем, большей подлости бывший жених Анны Болейн не мог устроить своему королю, потому что рекомендация Перси стоила немногим больше верности Босуэлла. Генрих Тюдор прочел послание Нортумберленда с некоторым чувством недоумения, но и с острым интересом:

— Что же это за птица такая, что Перси выставляет его чуть не ангелом? Ранее мне не приходилось покупать непорочность по столь сходной цене… И какое нам дело, Томас, красив этот мерзавец или уродлив?

— Люди, Ваше величество, — отвечал Томас Кромвель своему государю, — более склонны верить человеку с приятным лицом, нежели с безобразным. А иные великие дела вершились именно через посредство дам. Тут-то красота и хорошие манеры и дадут себя знать. Нортумберленд прав, обращая на этого шотландца Ваше высочайшее внимание.

— Пусть приезжает, — решил Генрих, — а там поглядим.

Шотландия, Эдинбург, декабрь 1531

Генрих Тюдор с глубоким удовлетворением прочел предложение Белокурого свергнуть Джеймса Пятого с престола Шотландии… и то, что для одного он был король и родич, а для другого племянник, уже не имело ровным счетом никакого значения. Но когда в декабре тысяча пятьсот тридцать первого они почти сговорились о цене за обещанную Босуэллом военную поддержку, Патрик снова не по своей воле оказался в Эдинбургском замке.

— Сир, денег больше нет, — было первое, что он сказал ошеломленному такой наглостью королю. — Прошу прощения, я еще недостаточно ограбил вашего английского дядюшку.

— По-моему, ты еще с того раза не в себе, — с уважением произнес Джеймс Стюарт, глядя в это ангельское лицо. — Ступай-ка, посиди покамест, а я подумаю, что с тобой делать.

Между собой, не на публике, они теперь говорили в том легком тоне, который дает людям любовная близость или причиненное друг другу зло.

— Только дядю мне больше не присылайте, кузен Джейми, — попросил Босуэлл, сверкнув на короля бесовскими очами, — лорд Болтон сильно храпит!

В прежнюю камеру он уже вошел, как домой, и расположился в ней с комфортом. Как сильно отличалось первое заключение от второго, и он сам, второй — от первого! Посмеиваясь, Белокурый валялся на шаткой кровати, посвистывал, смотрел в потолок, ждал освобождения. Видения остались в прошлом, и дьявол не являлся ему. И то верно — одного раза более чем достаточно. Наверное, какая-то часть души умерла, но, пожалуй, это была и ненужная ему часть души. Для внутреннего спокойствия, оказывается, необходимо и достаточно было всего лишь совершить наконец то, в чем его обвиняли ранее. Те, кто свидетельствовал против него теперь, если живы еще, умрут медленно и мучительно, едва перед Босуэллом распахнутся двери тюрьмы. И никто никогда более не посмеет встать у него на пути. Аминь!

Джеймс, надо сказать, ничему зазорному не поверил и, несмотря на ропот лордов, кузена не казнил. Мужчины в Патрика не столько влюблялись, сколько подпадали под это могучее обаяние красоты и силы, почти ощутимое телесное тепло, всякую тварь влекущее к Белокурому. Как выразился восхищенный Гордон Хантли, не всякому выпадет честь за три года быть дважды обвиненным и дважды оправданным в государственной измене. Едва освобожденный из темницы, Патрик тайком удрал к южному соседу — пока кинсмены усиленно делали вид, что лэрд объезжает свои обширные владения — и явился к тюдоровскому двору, отчасти, чтобы дать Джеймсу от себя отдохнуть, отчасти от любопытства, и вполовину — оттого, что теперь сюда его влек инстинкт предательства, наслаждение острое, сравнимое разве с прелюбодеянием.

Англия, Лондон, лето 1532

Двор Генриха ошеломил его. Балы, охоты, празднества, итальянские музыканты, французские моды, немецкие художники, английское озорство. И непременно во главе всякой затеи — Его Величество самолично, Генрих Английский, принц, которому мало было быть просто Высочеством. Джеймс Пятый был похож на своего дядюшку и мастью, и склонностью к галантным приключениям, но до дядюшки ему было куда как далеко.

Большой Гарри нравился Белокурому, несмотря на то, что внешне воплощал собой самый нелюбимый графом тип сассенахской внешности. Высоченный, могучий, рыжий бык, выделявшийся в любой толпе благодаря росту, что делало особенно смешным манеру короля, принимая участие в маскараде, притворяться неузнаваемым. Первый боец на ристалище, первый танцор в зале. И первый мужчина среди своих придворных дам, понятное дело. И он был умен и тонок в политике, как сам сатана, он был одновременно чувствителен и безжалостен — как все это было знакомо Патрику по его собственному государю! — а личную выгоду и интересы короны ценил много сильней всех прочих, иногда вполне человеческих чувств. Сорокалетний Генрих Тюдор был восхитителен — и очень опасен.

Со своей стороны, Генрих был немало позабавлен тем, что отпетый приграничный рейдер и дважды государственный изменник Белокурый Босуэлл оказался и впрямь исключительно красивым двадцатилетним юношей, которому, казалось, пристало брать в руки лютню куда чаще, нежели меч. Первый же турнир, на котором копьем шотландца был внезапно выбит из седла тяжелый Саффолк, разубедил в этом короля. Первая же тайная встреча за закрытыми дверями, тягучий полуночный разговор научили не столько доверять своему молодому союзнику, сколько относиться к нему со вниманием. Поневоле Генрих проникся к Патрику симпатией, обнаружив в Босуэлле и схожие вкусы, и схожее воспитание — один вырос почти что в монастыре, другого готовили к епископскому престолу Кентерберри. Правда, куда больше возвышенных теологических диспутов на теперешний момент короля занимали темы вполне земные: сослав в глушь «вдовствующую принцессу Уэльскую», Генрих с помощью лучших богословов и законоведов пытался опровергнуть ради темных глаз и амбиций иной леди свой собственный многолетний брак. А Босуэлл был в разговоре гибок, как ореховая лоза, уклончив, как легкая лодка, лжив, как король холмов, и обольстителен, словно женщина.