Джорджи кивнул, улыбаясь, однако в этой стадии опьянения он вообще не был способен слушать собеседника — только изливать благодушие. И перешел к воспеванию душевных качеств:

— И так мила, так любезна со всеми… ни капли фальши или притворства, в которых, знаешь, всегда подозревают француженок. Ни капли своекорыстия и жеманства. Хотя дамы ее только и думают, как потеплей устроиться, даром времени не теряют, вон эта Пьерс, ловкая вертихвостка, уже взяла беднягу Ситона в оборот… А королева Мария — та, напротив, от всего сердца увлечена нашим краем, ей все интересно, все любопытно, обо всем она спрашивает!

Мария де Гиз и впрямь с большим воодушевлением оценивала увиденное в Шотландии — там, на родине, ей вообразилось, что царствовать придется в сырой, холодной дыре, населенной полуголыми дикарями, а вот уж который день ее встречали латинскими виршами, благословляли приезд, осыпали ее цветами… Сент-Эндрюс ликовал: как и Джордж Гордон Хантли, город и страна приветствовали во француженке не только воплощенный «Старый союз», но и лоно. Лоно, которое родит многих сыновей и даст династии Стюарт твердую почву под ногами, а, значит — покой и процветание Шотландии. И, тронутая теплым приемом, она не могла не поделиться своим открытием с родственником мужа:

— Вы знаете, граф, я так приятно удивлена… меня пугали во Франции, что уж скрывать, и бедностью, и грубостью вашей земли. Но это неправда! Здесь я видела столько приятных лиц в один день, столько хорошо одетых людей, красивых здоровых детей, сколько не увидала бы и в целый месяц на родине…

— Разве? — Босуэлл посмотрел на нее одним из тех своих странных взоров, которые словно снимали стружку с души. — И вы бы променяли долину Луары на овеваемую всеми дьявольскими ветрами скалу Стерлинга? О, мадам, как шотландец — я в восхищении.

Невыносимо разговаривать с мужчиной, который знает все условности приличного придворного поведения, но не пользуется ни одной. Но больше о красотах его родной страны королева Босуэллу не рассказывала.

Зато король Джеймс, что куда существенней, оценил ее попытки восхититься Шотландией:

— Дорогая моя, это только начало вашего царствования, — отвечал он с улыбкой, — а вас ведь еще ждут в Фолкленде, Стерлинге, Эдинбурге…

— Пока мне хорошо и здесь, мой милый супруг, — отвечала Мария де Гиз, — Сент-Эндрюс — восхитительное место, я бы охотно осталась здесь подольше.

— Вот Патрик, — кивнул Джеймс на кузена, — разделит с тобой эти восторги, наверное… он ведь вырос здесь, в этих самых стенах. Родня привезла его к покойному приору, когда его отец лег на Флоддене подле моего.

И отчего только эти чертовы молодожены постоянно стремятся вовлечь его в разговор? Неужели им уже самих себя не хватает? Отчасти Босуэлл был прав: молодожены так недавно увидели друг друга во плоти, что им проще было вести разговор не наедине, но вместе с кем-либо из ближнего круга.

— Это правда, вы выросли здесь? А как вы жили? — спросила его Мари, в свою очередь, с живым интересом.

Белокурый пожал плечами. Ему нисколько не хотелось сейчас погружаться в воспоминания при короле и всем честном народе, это делало его немного более уязвимым, чем обычно, а он ни в ком не терпел уязвимости.

— Читал, школярствовал спустя рукава, носился по замку, учился владеть оружием, устраивал сотни пакостей — вон, Хантли подтвердит — выводил из себя прадеда-приора… да мало ли в детстве занятий на каждый день!.. Ждал мать — она приезжала раз в месяц, и ждал ее я весь этот месяц…

— Вам ее не хватало?

— Очень.

При этом думала королева про своего первенца.

Повисла пауза.

Да, припомнил Белокурый, она ведь оставила во Франции двухлетнего сына… может быть, навсегда. И внезапно он ощутил укол острой жалости к женщине, щадить которую был ни в малой степени не намерен. И в тот же миг королева попыталась совладать со своим дрогнувшим сердцем, ибо корка всегдашней бесстрастности на красивом лице графа Босуэлла на краткое мгновение раскололась и изнутри синих глаз прожженного рейдера, матерого приграничного волка глянул на королеву рано разлученный с матерью очень одинокий мальчишка.

Герцог Гиз, покидая гостеприимную Шотландию, имел долгий разговор с дочкой — теплый, без отеческой суровости, с обещаниями приехать вновь, а то и привезти герцогиню, если мадам Антуанетта все же решится вверить себя превратностям морского путешествия. Герцог говорил долго, большей частью, о важности ее нового положения — в том числе, для Франции, о том, как ей следует скорейше приобрести любовь супруга и родить ему наследников, о том, как необходимо вести себя в частной жизни и в жизни публичной… прерываясь затем лишь, чтоб уточнить: это прописные истины, а она, Мари, его старшая дочь, его любимица, уж конечно, в достаточной степени искушена и умна, чтоб помнить их и следовать им без напоминаний. Он был несколько зануден, но любившая отца Мари терпеливо сносила многословие герцога, и лишь легкая улыбка на устах время от времени выдавала ее истинные чувства. Среди прочего Клод высказался и о ближнем круге короля. Июльская теплынь врывалась в узкое окно старого замка, со двора раздавался гомон слуг, желто-красные — ливреи короля, черные — ливреи королевы, которые паковали тюки вещей… собирался долгий поезд повозок, сперва — в Кьюпар, затем в Фолкленд, куда Его величество желал поспеть к красотам ранней осени. Высокий, подтянутый красавец с седыми висками — Мари изо всех сил гнала от себя неприятную мысль, что через два дня отец покинет ее, а с ним и большая часть ее свиты, и только в сердце останется место для родной Франции. Несмотря на расточаемые ею супругу восторги, новое королевство выглядело холодным, сырым, неприютным, а люди — куда суровей любивших ее лонгвильцев.

— Не очень это хорошо, что вокруг Джеймса стеной стоят лорды, тебе трудненько придется, пробиваясь к его дружбе, дитя мое… — говорил герцог Клод, расхаживая взад и вперед в покоях королевы. — Ведь подлинный союз мужчины и женщины возможен, лишь когда супруги близки не только на ложе. Ты у меня умная девочка, а потому держи ухо востро. Никто из этих напыщенных господ не рад делиться благорасположением короля. Арран будет любезен с тобой только до тех пор, пока ты не родишь сына, подвинув его от наследования. Флеминг очень уж увертлив, даром что притворяется тюфяком, но он женат на этой чертовке, сестре короля. Молодой Хантли, разве что, и лорд Ситон — вот порядочные люди… Еще, пожалуй, Аргайл, но ни в коем случае не Гленкэрн. Хью Сомервилл думает только о собственном новом платье да об удачной охоте. И тебе придется ласкать не только бастардов короля, что проще, но и его фаворитов, что куда сложней… Питкерн надоедлив, но безопасен, а вот Босуэлл…

Герцог Гиз задумался и вынес вердикт:

— Он умен, не только что красив, и это скверное сочетание. И вовсе не так уж верен королю, как желает казаться.

Герцог Гиз поцеловал дочку в лоб, сжал обе ее руки в своих крупных ладонях воина:

— Будь очень внимательна к мелочам. Ты больше не дома, дитя мое…

— Вы более не во Франции, — Патрик Хепберн, граф Босуэлл, небрежно облокотясь на широкий подоконник, облитый со спины потоком слепящего дневного света и потому превращенный в один черный контур фигуры, говорил с государыней спокойно и холодно, как и всегда. — Вы почтили меня доверием, моя госпожа, спросив совета… это лучший совет, который я в силах дать. Вы в Шотландии, это совсем иное.

— Это звучит предостережением, граф.

— Это и есть предостережение, Ваше величество. Шотландия — не самое предсказумое место на свете, даже если не брать в расчет погоду и горцев…

Но в разговор их тотчас вклинился возмущенный женский голос:

— Вы постыдились бы, Босуэлл, внушать государыне столь недостойные мысли о нашем крае! Каждый из нас стремится доказать ей свою любовь и верность, и только вы один твердите о некой мнимой угрозе для чужака!