— Мой кузен, Мари, Патрик, граф Босуэлл… здоро́во, черт же ты бесстыжий!

Граф Босуэлл преклонил колено, и раздался знакомый ей мягкий голос — голос сильного человека, сознающего свою мощь, однако придерживающего ее до поры:

— И ваш покорный слуга, моя королева. Располагайте мной по своему усмотрению.

Боже ты мой, и ведь ни слова правды! Равнодушные синие глаза и чистая, холодная французская речь. Но и королева, впрочем, тоже держала себя так, словно сегодня познакомилась с ним впервые.

Босуэлл поднялся на ноги, поклонился, отступил от трона в толпу придворных.

— Как он тебе?

— Он неучтив.

— Он? Учтив, — усмехнулся король. — Увидишь еще, каким учтивым Патрик умеет быть. Просто он недоволен тем, что я оторвал его от разбойничьих забав драгоценного Хермитейджа для королевского двора — пребывание здесь почитает он за величайшую скуку… вот и выказывает свое недовольство, как капризная прелестница. Последний раз удрал от меня едва ли не из-за обеденного стола. Эй, Босуэлл, теперь, когда ты покрасовался своей скоростью и дурными манерами, проваливай да приведи себя в порядок, коли в самом деле так горишь желаньем служить моей супруге, как лгал твой змеиный язык…

Патрик Хепберн вновь поклонился королевской чете, и пола плаща, заколотого на плече брошью с головой лошади, описала кровавую дугу по изразцовому полу, когда же выпрямился, на красивом лице вспыхнула легкая усмешка, а грозовые глаза согрел огонек иронии и острого интереса:

— Только с вашего позволения, сир, не иначе… — и на мгновенье задержал взгляд на Марии, — если вы и ваша госпожа почтите меня таким доверием.

Не волна отчужденной холодности, но ток телесного тепла шел теперь от высокого белокурого мужчины в рейдерском джеке, в алом плаще, львы и роза в эмблеме. Глубоко опасный в своем первом приближении, внезапно стал он неотразимо привлекательным.

Нет, поневоле подумала потрясенная этой переменой в нем королева, память верна.

Он дьявольски обаятелен, этот варвар.

И все так же хочет ее.

Граф Босуэлл намеренно расположился в городе, не в цитадели. Был вынужден посетить старый дом прадеда, загаженный отпрысками Морэя, отобедал с брюзжащим кузеном-приором, по случаю королевской свадьбы, прибытия примаса Шотландии и всего двора выселенным из замка… «Повелитель шлюх» переменился только вширь — все так же масляно блестела на складках чудовищной туши атласная епископская сутана, все так же усеяны перстнями были короткопалые руки. Он с любопытством оглядывал высокого хмурого мужчину, главу семьи, которого помнил еще мальчишкой, едва не вываливающимся из седла. Их ссора давно осталась в прошлом, и даже для Джона Брихина Морэй в этот раз сумел найти пару благожелательных слов. Но сад, яблоневый сад, в котором к нему впервые с ветки воззвал веснушчатый лорд Рональд Хаулетт Хей, был наполовину заброшен, частично вырублен, и Патрик Хепберн внезапно почувствовал себя так, словно утерял какую-то часть сердца. Он пригнул ветку старого дерева, прильнув к листве лицом, молодой плод пах кислинкой, еще только набирался солнца от середины лета… Впрочем, уже на другой день король велел ему и ночевать в замке тоже. Джеймс ровным счетом ничего не помнил об их последней встрече, о собственных застольных разговорах, и держал себя в обычной шутливо-капризной манере балованного ребенка, которую он принимал рано ли, поздно ли с Босуэллом всякий раз, как теперь, когда выговаривал ему за пренебрежение и вопиющую строптивость:

— Ты мог бы, Патрик, хоть иногда вспоминать о том, что я тебе не только кузен, но и король. Сколько раз нужно приказать тебе, чтоб ты изволил обратить на меня внимание? Прежде ты был куда более покладист… знаешь, чем тебе обернется пропуск моей свадьбы и то, что ты ослушался приказа?

Молодая королева, в чьих покоях велась беседа, поверх пялец кинула обеспокоенный взор на мужчин. Но если она ожидала увидеть Босуэлла, встревоженного немилостью короля, то ошибалась.

— Если бы я не ослушался приказа, — отрезал граф, — то рейд Невиллов в три сотни рыл прошел бы, как нож в мягкое масло, до самого Джедбурга, разрушил и поджег аббатство… А так они легли неподалеку от границы, уже в обратном пути, посему, надеюсь, Ваши величества меня всемилостивейше извинят.

Это ничуть не напоминало ни извинение, ни просьбу. Сказал и точку поставил. Королева поспешила согласиться, дабы сгладить впечатление этой речи:

— Конечно, ради такой благой цели — вы безусловно прощены, граф.

Босуэлл поклонился, но прежде, чем он выпрямился, чтобы почтительно взглянуть на госпожу, она успела уловить на его лице тень усмешки.

Двор провел в Сент-Эндрюсе чуть больше месяца. Сорок дней самых роскошных торжеств, какие можно только себе вообразить. Первой свадьбы короля Шотландия не видала и вот теперь он расплачивался с народом равно хлебом и зрелищами. Празднества, театральные сцены, турниры — в них принимал участие и сам отец новой королевы, герцог Гиз, приехавший выдать дочь замуж лично… некоторые из рыцарей прибывали даже с юга, из Англии, чтобы скрестить с ним оружие. Босуэлл меланхолично сломал несколько копий в сшибках, только чтобы поддержать честь фамильного имени, и с облегчением сошел с седла, несмотря на поддразнивания от короля и первого героя ристалищ Хью Сомервилла. Неповоротливые турнирные кони, тяжелые боевые датские жеребцы — то были не его азарт и утеха. Сама же королева Мария в то время с увлечением изучала новую страну в пределах хотя бы одного города — ее можно было видеть осматривающей старинные стены Сент-Эндрюса, посещающей колледжи, поклоняющейся мощам в часовне Регулуса, выстаивающей службу в огромном соборе Святого Андрея… с паперти она осыпала нищих милостыней, с той самой, с которой некогда приор и настоятель Джон Хепберн, высокий, костлявый, с всклокоченной порывом ветра седой бородой, грозил факелом Алексу Хоуму, нацеливая на лихих его бойцов заряженную пушку… Королеву всюду сопровождала как ее французская свита, так и избранные шотландские лорды, и в их числе — почти неизменно Хантли и иногда Босуэлл. Джордж Гордон Хантли был при дворе в своей стихии — после того, как они традиционно выпили с Патриком в честь приезда последнего, Хантли вывалил кузену на уши ворох последних сплетен, он сиял, он искренне рад был за своего короля и восхищен новой государыней:

— Что ни говори, а королева Мадлен, Царствие ей небесное, была леди совсем иного толка. Хорошенькая, спору нет, но уж очень хилая. Нынешнее Ее величество, напротив — это же радость сердцу… ты глянь только, какая стать!

— Да уж, — согласился Босуэлл, скрывая усмешку.

За те годы, что один из кузенов провел в разбойничьих рейдах на границе, интригах, тюрьмах, накоплении и растрате огромных денег и власти, другой плотно обосновался при Джеймсе Стюарте, возвращаясь в Хантли лишь изредка, научился ни с кем крепко не ссориться, был всеми любим за легкий нрав — и даже Дугласами, еще в пору до изгнания последних, а со страстью отдавался лишь перегону живой воды на собственных вискикурнях да разведению племенных жеребцов. Но разность в темпераментах, внешности, опыте, как в юности, лишь крепче спаивала дружбу Босуэлла и Хантли.

— Такая скоро родит нам принцев, и годных принцев, будь уверен, — не обращая внимания на ухмылку графа, продолжал Гордон. — Ей это будет легче легкого: бедра, ты видал, какие у нее бедра? У моей лучшей кобылы зад не столь совершенен, как у Ее величества…

— Гордон, заткнись! — Босуэлл уже хохотал, едва не поперхнувшись виски.

— А грудь! — граф Хантли понизил голос, переходя на доверительный тон. — Отменнейшая! Что еще лучше говорит о здоровье и чадородии дамы, как не добрая, крепкая грудь?

Белокурый фыркнул, с трудом справившись с кашлем, затем похлопал кузена по плечу:

— Гордон, душа моя, согласен, грудь у нашей королевы что надо, и мне даже как-то раз посчастливилось заглянуть к ней в корсаж… но давай не будем осведомлять об этом нашего общего родственника Стюарта — ни о твоих восторгах, ни о моих открытиях?