Милости, конечно же, не было.

Мужество изменило Дженет Глэмис только когда поднесли огонь. Дрова за ночь отсырели, занимались не сразу, ведьма задыхалась, кашляла от дыма, но это не облегчит ее мучения, а продлит казнь, пока не подбросят сухих. Но потом занялось… Парнишка лет пятнадцати, не старше, чем был он сам в первый приезд ко двору, изворачивался в руках стражи, заставлявшей его повернуть голову к костру, смотреть, как умирает мать — он или выл, как дикое животное, или богохульствовал, отшвырнув от себя священника. Каждый крик его входил в страдающую женщину, как острый нож. Девчонка, судя по платью — из кинсменов леди Глэмис, проскользнув сквозь цепь стражи, метнулась к костру… неизвестно, что хотела сделать она, быть может, крест передать или яд, прекратить страдания. Этого король ни за что не позволил бы, и ее сбили с ног, на мостовую, и хохотали, пока стирала с лица уличную грязь, пепел, летевший к ней от огня. Тут уже констебль Эдинбурга, вне себя от омерзения, от воя мальца, от воплей умирающей, раздвинул солдат, шагнул к девчонке. Глупый жест, минутная слабость сердца:

— Осторожней, юная леди, поднимитесь же…

Хорошенькое личико, залитое слезами, темные, чуть раскосые пронзительные глаза. Уже не девочка, определенно еще не женщина. Когда увидала, чья именно рука подняла ее с колен — отпрянула, словно от чумного, опрометью кинулась туда, где сына леди Глэмис отливали водой, парень лишился чувств. Босуэлл вернулся на помост к умиротворенному королю, не чувствуя, как в спину ему впился взгляд острей любого джеддарта, взгляд, полный такой жгучей ненависти, которая сделала бы честь любому из Дугласов. Но девчонка тотчас пропала в толпе, едва он оглянулся, почуяв неладное.

С костра донесся предсмертный крик ее крестной матери.

— Доносят, Босуэлл нарочно просил у короля очистительного огня для нее, — молвил Ангус, терзая письмо с родины в кулаке, лицо Питтендрейка было мрачно. — Оставался у Стюарта с час, вымаливая лишней боли. Богом клянусь, он заплатит за это!

Шотландия, Мидлотиан, Крайтон, лето 1537

Взревели волынки, и пустоши многократно разнесли окрест пиброх Белой лошади — «Хепберны идут», но для графини Босуэлл это не стало неожиданностью. Прежде мужа прибыл его доверенный гонец Пэдди МакГиллан, а сам господин показался полдня спустя. Королевское путешествие за женой завершилось еще месяца два назад, об этом не знал только ленивый, а соломенная вдова почти год не видела своего прекрасного супруга. Крайтон, замок, отданный им Агнесс в полное владение, рос из холма, подобно убежищу древних великанов, могучий, неприступный, грозный, похожий на корабль на выброшенном якоре, но жерлами бойниц нацеленный на любую угрозу. И только приходская церковь с кладбищем в миле от замка сообщала картине некоторую странную безмятежность. Босуэлл любил эту свою крепость, несмотря на то, что теперь она превратилась в женское царство — кроме жены, тут проживала еще и теща, оставившая Синклеров далеко в воспоминаниях. Также во вдовий дом Крайтона частенько приезжала погостить бабка, пока не осталась тут и совсем — Хейлс-Касл стал для нее слишком шумным, настоящим разбойничьим притоном, о чем она не уставала напоминать равнодушному внуку. Уже этих двух старух, с их монашками, девицами, приживалками, калеками, нищими, было достаточно для того, чтобы скорейше выкуривать графа вон, стоило ему лишь появиться в Крайтоне, а теперь, как он здраво подозревал, к ним добавится еще и желчь его законной супруги.

Но за время их брака умница Агнесс Хепберн уже уяснила себе, что нужно делать — во всякий день, когда муж возвращается в Крайтон, и независимо от того, какую боль он причинил ей своим равнодушием прежде… принять, накормить, достойно выглядеть, мило улыбаться. И ни одного упрека, конечно, если общая кровь Хепбернов позволит ей это… так было и теперь. Она встретила супруга во внутреннем дворе, Босуэлл спешился, поцеловал жене руку, затем легко коснулся уст, и вдвоем они прошли в холл… все так, словно и не было долгой, для нее — изматывающей разлуки, словно расстались только вчера. Ждать, вечно ждать, не зная, когда он вернется, когда он уйдет, сколь долго его не будет…

Граф опустился в кресло возле гигантского камина, вытянул ноги к огню, долго молчал, глядя на языки пламени, пожирающие изрядный кусок древесного комля. Для него, наконец, завершилось одно путешествие, и предстояло следующее, и следующий отрезок жизненного пути. Короткая передышка на полдороге в Долину. Агнесс стояла у него за спиной, в тени, положив руку на резную спинку кресла, такого высокого, напоминающего трон. Она видела только, как красноватый отсвет облизывает его плечи, контур головы, как выскакивают на каменные плиты пола мелкие угольки из-под кочерги в сильной руке. Спросила то, что надо было спросить, почти уверенная в его ответе:

— Позвать Хэмиша?

И не ошиблась. Не оборачиваясь к ней, граф пожал плечами:

— Зачем? Это подождет. Мне сейчас нужна женщина, а не ребенок. Горячей воды, еды и в постель, жена. Я по тебе скучал.

И что, предполагается, она должна умереть от счастья при этих словах? Странная усмешка появилась на губах графини Босуэлл. Год, почти год его не было дома. Прибыв из дальних странствий, он одарил ее изящной золотой безделушкой с той стороны Канала, а также несметным числом горьких мыслей — с кем именно ее благородный супруг проводил ночи в этом году. Даже своей матери Агнесс не осмеливалась признаться в том, что глубоко несчастна — да ее бы и не поняли. Патрик Хепберн ни разу не поднял на нее руку за три года супружества, если не считать того, так испугавшего ее случая в Эдинбурге, он без возражений был готов исполнить любой ее материальный каприз — особенно после рождения сына, и вел себя с женой предельно обходительно, словно она была в самом деле его обожаемой дамой, а он — рыцарем… но только Агнесс понимала, что в этой обходительности не было ни капли живого чувства. Того самого чувства, за малое проявление которого она готова была продать свою бессмертную душу. Так заботятся о чужих, как Патрик Хепберн внешне безукоризненно заботился о жене. И именно потому его убежденная неверность ранила Агнесс сильней, чем она хотела бы показать, ибо обреченно графиня ожидала — вот-вот найдется женщина, чьи глаза наконец полонят холодное сердце Белокурого.

Солнце лилось сквозь полуотворенные ставни в хозяйскую спальню Крайтон-касла. А сам господин спал, растянувшись на животе, занимая собой большую часть супружеской постели, и солнечный луч, проникая за откинутый полог, подсвечивал сиянием спутанную гриву и осыпал золотящейся пылью, танцующей в луче, эти мощные мышцы, широкие плечи, которые выдержат и небесный свод, бугристые мускулы предплечий, рассеченные боевыми шрамами… Она могла бы пересчитать их все, которые Патрик залечивал в своем логове в Долине, не возле нее, к горькому сожалению. Одна рука его лежала вдоль тела, на сгибе второй покоилась львиная голова, дышал он так тихо, что Агнесс порой начинала прислушиваться с некоторой опаской. Так было всегда, муж спал бесшумно, но и всегда это ее изумляло, как в первый раз.

Осторожно она провела кончиками пальцев вдоль по его обнаженной спине — от ложбинки шеи под волосами до начала другой ложбинки, меж ягодиц… не открывая глаз, муж вдруг перевернулся на спину, перехватив ее руку, затем потянул на себя, положил сверху и овладел ею — стремительно, но очень нежно. Агнесс охнула, принимая его, понимая, что никогда ни один мужчина не вторгнется в нее так сильно и глубоко. Он занимался любовью вслепую, словно во сне, но каждое касание было точней не придумать, и отзывалось в ней, изголодавшейся, наслаждением почти болезненным. Раскинув руки, некоторое время она балансировала на острие — вот оно, нестерпимое ощущение полной близости, такое короткое, такое обманчивое, такое сей момент подлинное — и после, вскрикнув, ухватилась за теплые, надежные плечи мужа.