— Бывало, — кивнул Аретино, — но любовь, настоящая любовь идет от Бога, она выше любого греха. Так что за его вечное блаженство не беспокойтесь.

— Удивительно просторное место рай, Пьетро, у вас, итальянцев…

— О да! — хихикнул тосканец. — Раз уж в нем помещаются даже Папы!

И античный сатир легонько похлопал Хепберна по плечу:

— Поедемте-ка со мной к Тициану,carissimo mio, доставьте ему радость вашим светлым лицом. А то он вечно твердит, что я ворую у него натурщиков, но никогда не привожу с собой никого, в достаточной мере прекрасного для его полотен…

Божественный Тициан переехал в Каннареджо после того, как овдовел — и здесь, в доме у воды, под виноградной лозой, оплетающей стены из красного кирпича, в убежище старого сада он принимал посетителей и друзей, своих и Аретино. Здесь же он работал, здесь жил с ним любимый сын Орацио, здесь постигали азы искусства его ученики. Гости прибыли часа за два до заката, угасающий золотой свет зажег собою волосы Босуэлла, дал теплый оттенок лицу.

— Себастьян! — встретил их художник с порога.

— Что? — переспросил Аретино.

— Ты привел мне «Себастьяна» Пантормо, — отвечал тот, окидывая Патрика взглядом, каким рассматривают породистого жеребца или охотничью собаку, дабы определить стати. — Ты ведь долго жил во Флоренции, Пьетро, неужели не опознал эту его работу вживую? А вы, синьор, бывали в Цветущей? Вам доводилось встречаться с Пантормо?

— Не имел случая, — улыбаясь, отвечал Хепберн.

Вот эти художнические споры — кто кого изобразил и у кого что украл — были для него предметом вечного веселья.

— Да Бог с тобой, дорогой, когда Якопо писал Святого Себастьяна, нашего молодого друга не было и в утробе матери!

— Вы так юны? — переспросил с недоверием Тициан. — Или матерь-природа позволяет вам притворяться?

— Хотите спросить, вышел ли я из возраста его ганимедов? — отвечал Патрик с ухмылкой. — О да, я действительно старше, чем кажется. Пьетро периодически пытается убедить меня в обратном, но пока что мне удается за себя постоять…

Оба итальянца, довольные, хохотали до слез.

— О! Ну, главное, чтобы — за себя! — всхрюкнув, уточнил Тициан. — Вы не только красавец, но и умница, и в самом деле не годитесь на Себастьяна. Будь у парня хотя бы десятая часть вашего чувства юмора, он никогда не позволил бы утыкать себя этими чертовыми стрелами…

У Тициана подавали «еду каменщиков», как острил Аретино, и всегда это было изумительно вкусно, хотя и непритязательно. На масляные лампы в саду слеталась мошкара, столы были застелены беленым льняным полотном — забота дочери хозяина, уставлены блюдами — оливки, сыр, зелень, пирог с мелкой птицей, огромная миска с пепозо, зеленое стекло граненых муранских бокалов, так похожих на тот, из которого Босуэлл не допил свою смерть. Хозяин дома переоделся в чистое, сбросив запятнанную красками робу, преломил хлеб и перекрестился. Пьетро, чье покрасневшее лицо уже свидетельствовало о добром глотке крепкого кипрского вина, пустился в восхваления:

— Родиться и умереть можно только в Венеции! Это святой город и рай земной… Что до меня, то я хотел бы, чтобы после моей смерти Господь превратил меня в гондолу или в навес к ней, а если это слишком, то хоть в весло, в уключину или даже ковш, которым вычерпывается вода из гондолы.

Эту песню он начинал всегда, стоило лишь ему немного выпить.

— Или в фонарь на Риальто, лобзающий своим светом обнаженную грудь куртизанки, — усмехнулся в бороду Тициан, — я ни за что не поверю, Пьетро, что ты предпочел бы участь уключины.

— Ясное дело, что лучше лобзать, чем скрипеть, — согласился тот. — И лучше жить, нежели умирать. Так выпьем же за то, мой друг, — обратился он к Белокурому, — что всем иным вероятностям вы предпочли воскреснуть в Венеции…

Сад освещался огнями стоящих на воде гондол, факельное пламя плескалось в воде, в столовой посуде, в лоснящихся лицах сотрапезников. Молоденькая девочка, скромница, подобранная Пьетро в лодку вблизи Пескарии, подойдя в полутьме сзади, обвила рукой шею Белокурого, скользнула быстрой ладошкой в разрез рубахи, ласково, дразня, пробежалась пальчиками по контуру шрама… глаза, темные, как ягоды терна, тяжелые черные косы и маленькая нежная грудь. Свежий рот ее впился в губы Белокурому в повадке опытней не придумать, и он, обернувшись, ответил на поцелуй под одобрительные возгласы Пьетро, под цепким взором хозяина дома, который смотрел, как работал — всегда наблюдая… четвертым в ту ночь с ними был коренной венецианец, сейчас постоянно живущий в Бергамо, чудак Лоренцо Лотто. Лотто задумчиво катал в ладонях хлебные шарики, обмакивая их в густую подливку пепозо, и любовная сцена, проходящая у него на глазах, заставляла его сосредоточенно хмурить брови.

Кипрское, долгое воздержание, вернувшаяся жажда жизни и женщины — это кружило голову. Мужчины за столом были изрядно хмельны, собака в кустах терзала корку от пирога, после захода солнца сад погрузился во мрак, но на окне мастерской была выставлена лампа, и пятно ее колеблющегося на ветру света призывало под кров. Взяв девушку за руку, Патрик ушел за ней в темный дом, но целовать начал, не ища ложа, едва войдя, даже не затворив дверь… здесь пахло льняным маслом, краской, какими-то едучими растворами.«Ох, синьор такой большой!» — молвила она простодушно, но приняла его так, словно всю жизнь имела дело с куда бо́льшим. Сундук под ними скрипел и, вероятно, ей в спину впивалась резьба, и потому он взял ее на руки, усадил к себе на колени, раз за разом проникая туда, откуда вышел каждый мужчина и куда всю оставшуюся жизнь стремится вернуться снова… она плакала, звала Мадонну, благодарила его и желала понести младенца — когда он закончил — и, вероятно, она говорила так каждому, но он не хотел думать об этом, а только лишь — исцелиться. Женщина всегда берет высшее наслаждение на грани боли, и он благодарен был ей за эти слезы, за эти вскрики, за тонкие руки, охватившие его плечи, словно спасительную опору. Она была сладка, юна и изящно сложена, но, конечно же, не являлась Фаустиной…

— Ты должен писать их, старина, посмотри только, какая пара, — молвил Аретино, глядя вслед скрывшимся в доме.

— Да, — хмыкнул Тициан в бороду, — ведь верно, из нее получится замечательная Юдифь. Что ж, почему бы и нет… если уговоришь своего красавчика позировать. Никогда не видел благородного человека, менее интересующегося живописью, как какой-нибудь виноградарь Венето, честное слово. Он точно граф? Чем он живет?

В открытую калитку сада видны были угрюмые спины МакГиллана и Молота — они меланхолично и мерно передавали друг другу бурдюк с дешевой кислятиной, но знающему человеку было видно: оба на службе, оба настороже, как каждую минуту в Приграничье.

— Понятия не имею. Но видал я графов и попроще. А этот кузен шотландского короля, если я верно понял, был у себя на родине кем-то вроде сицилийского горца… Патрик бегло говорит на шести языках, и почерк у него, как у лучшего каллиграфа, но с его родословной и доходами я не ознакомлен. Ведь даже Фаустине не удалось вытянуть из него ни дуката.

Хозяин дома сделал впоследствии несколько набросков с такой подходящей парной модели, из них не сохранился ни один, однако спустя пятнадцать лет на крупном полотне Тициана Пьетро Аретино узнал в Адонисе, оставляющем Венеру для роковой охоты, смутно знакомые черты. А в Апостольском дворце в Бергамо, на полотне Лотто, написанном в те годы, на том, что изображает Мадонну с младенцем, Святым Рохом и Святым Себастьяном, светловолосый Себастьян, несмотря на пронзающий его дротик, до странности полон жизни. Взор его сладостно опущен, словно он обольщает девушку, а не склоняется к Христу, черты лица тонки и томны, сияют золотистые кудри, и, кажется, стоит ему поднять голову — он глянет на вас синими, узкими, змеиными глазами Патрика Хепберна, Белокурого графа в изгнании.

Простые радости, веселое единоборство, счастливое соперничество… безвестно пропавшего несколько дней назад Роберто Перуцци нашли в канале вблизи Арсенала со вспоротым животом. Из Италии, кроме раздумий, Босуэлл вывез рукопись Макиавелли и книгу сонетов Аретино, ту самую — непристойную, уцелевшую от огня — что более чем полно отражало две основные страсти его существа, политику и постельные утехи. И, что особенно приятно и удивительно, в добавку к последним не приобрел ни сифилиса, ни гонореи, ни иной скверной болезни. Приветы от младшего дяди ко второму году изгнания стали раздаваться чаще, не в последнюю очередь дорогу для писем упрощала и нынешняя оседлость графа.