— Неужели она настолько дурна, что ты страшишься ею похвастаться? Ни за что не поверю! Ну же, не ломайся, я ведь не прошу тебя поделиться ее благосклонностью, хотя и в этом не было бы ничего предосудительного… дорогая мадам, не бойтесь, замужем вы или нет, слово короля — мы с графом сохраним вашу тайну!

И, дурачась, внезапно отбив руку противящегося графа, Джеймс вдруг откинул одеяло, открыв даму снизу до талии и самого Белокурого целиком… Король не видал Хепберна обнаженным уже лет восемь, со времени регентства Ангуса, когда они бесились вдвоем в городских борделях, и теперь не мог отвести взгляда, чтобы заставить себя посмотреть на женщину. Он и не подозревал, насколько Босуэлл красив не только лицом, но и телом. Едва позволяющая себе вздохнуть Элеонора услышала вдруг, как возня прекратилась, и оба кузена замолчали. Белокурый глядел на короля, а король, совершенно завороженный открывшимся ему зрелищем — на то, что, как считалось, не могло бы представлять для него интереса. Глаза Хепберна потемнели, он ощущал взгляд короля почти как руки, бесцеремонно его ощупывающие, но не пошевелился, чтобы прикрыться. Millia molligheart! Даже покойный Роб Эллиот, повешенный этим самым Стюартом, не позволял себе смотреть на своего лэрда с таким бесстыдством! Брови Джеймса чуть сошлись к переносице, он прикусил краешек губы, сглотнул комок в сухом горле, это было сатанинское наваждение, морок какой-то…

Сцена возникла странная, и она затягивалась. Король, наконец, смутясь от пристального взгляда Белокурого, отвел глаза, взглянул на даму, которая, ни жива, ни мертва, притаилась подле Босуэлла — и тут уже полностью потерял самообладание, на сей раз, от гнева. Эта крохотная, словно детская, стопа с высоким сводом, узкая щиколотка, изящная голень, округлое бедро… и то, что было скрыто меж бедрами завитками волос — все было так ему знакомо, как собственное тело, ибо он обладал Элеонорой не меньше дюжины раз. Король был не дурак. Он излился в этот сосуд только сегодня утром, и мог бы поклясться, что похотливая сучка легла под кузена Патрика, еще влажная от его семени.

— Какая красавица твоя дама… такой вкус делает тебе честь, — произнес он голосом, ледяным от бешенства. — Там, за дверью, меня дожидаются свитские короля Франциска… и среди них граф де Трай, он, знаешь ли, большой знаток и ценитель хороших женских форм. Не позвать ли его полюбоваться на этакую прелесть?

Босуэлл под одеялом ободряюще сжал руку Элеоноры. Та готова была рыдать от ужаса: муж закрывал глаза только на ее приключения с королями, а все прочее, не столь прибыльное, оставлял на совести жены. Но как только Стюарт ткнет графа носом в распутство дорогой супруги, поймав ее с поличным, де Трай, спесивый и мрачный, будет вынужден принять меры тем более жестокие, чем менее он хочет казаться смешным. И тогда графиню де Трай в лучшем случае ждал бы монастырь, а в ином, менее благоприятном — яд, удавка или удар кинжала. Что же до осквернителя семейного гнезда, то Хепберну одному пришлось бы ответить за всех троих высокородных любовников графини… самым нашумевшим исходом подобной истории при дворе недавно стал кастрированный и убитый оскорбленным мужем на глазах у прелюбодейки красивый паж. Босуэлла такая развязка не устраивала ни в малой степени.

Джеймс Стюарт лениво повернул голову к дверям, собираясь позвать де Трая.

— Пощадите стыдливость дамы, сир, — в низком голосе Хепберна мелькнула и пропала столь ощутимая нота угрозы, что король ушам своим не поверил, быстро взглянув на кузена. — И разве позволите вы де Траю, этому мужлану, осквернить взглядом мою леди, ту, которую сами вы почтили… своей похвалой?

В те несколько мгновений молчания, что последовали за вопросом, Элеонора забыла дышать.

— Ну, — сказал король после долгой паузы, пока в нем боролись злость, досада, возмущение и здравый смысл, — возможно, и не позволю. Ты — страшный человек, Босуэлл, тебе уже говорили? Но неужели, — продолжил он не без яда, — ты и мне не покажешь ее лица? Такая красотка и личиком должна обладать обворожительным, а, Патрик?

— Пощадите стыдливость дамы, кузен, — снова повторил Босуэлл, уже совсем с иной интонацией, — и поверьте мне на слово…

— Уж чему-чему, а слову твоему я поверю в последнюю очередь! — прямо отвечал Джеймс Стюарт. — Одевайся, неисправимый распутник, и если тебя не будет через четверть часа… мое почтение, мадам! — адресовался он безмолвному одеялу.

С этими словами раздосадованный король, более не обращая внимания на любовников, покинул спальню лорда-адмирала.

Элеонора немедленно сбросила одеяло и перевела дух.

— Что бы вы сделали, — спросила она, глядя на Хепберна с каким-то болезненным, жгучим интересом, смакуя пережитый страх, — если бы король стал настаивать?

Босуэлл уже был на ногах, натягивая через голову сорочку, завязывая шнурки на рукавах возле запястий.

— Ну… — он окинул любовницу таким взглядом, словно видел ее впервые, — пришлось бы убить вашего мужа, дорогая. А меня бы отправили на плаху его оскорбленные родичи при полной поддержке моего кузена-короля… ибо он-то прекрасно понял, кто вы!

— Не знаю, на что Джеймс смотрел, адмирал, покуда вы оба так долго молчали, но точно не на меня. Что у вас с королем?

— Я бы на вашем месте радовался, что он смотрел не на вас, Элеонора, — огрызнулся Хепберн, уходя от вопроса. — Предоставляю вам самой заслужить прощение Джеймса Стюарта любым доступным способом, но сюда больше не приходите. Можем видеться у вас или в другом месте по вашему выбору, но в следующий раз, придя сюда, вы точно станете вдовой — с Джейми станется подстеречь… если уж не от ревности к вам, то ко мне.

— Что у вас с королем, Патрик? — повторила она, нимало не обратив внимания на его слова. — Он ведь вам не только кузен, не так ли?

Хепберн вновь долго посмотрел на любовницу, восхищаясь извивами ее фантазии, а потом воспользовался крайним приемом:

— Не только, — и прежде, чем та успела похвалить себя за догадливость, разочаровал. — Очень возможно, что он — мой брат… по отцу. Хотя бы поэтому ваши домыслы не имеют силы, прелесть моя. Кроме того, я вообще — не любитель ни мужчин, ни мальчиков, Элеонора…

— Жаль, — проговорила она мечтательно, — а как было бы сладко поделить вас с королем… в одной постели, мой милый!

— Ну и аппетиты у вас, женщина… — отвечал Босуэлл с уважением. — Хэмиш! Хэмиш, черт тебя дери, где ты, скотина⁈ Помоги даме одеться и скрытно проводи, куда скажет. Том, Йан, Джок, Молот — пойдете с ним, всех, кто встанет на пути — в шею, особенно людей Стюарта, я разрешаю. Но без трупов, смотрите мне…

И с этим вдохновляющим напутствием он покинул спальню, направляясь к сердитому сюзерену. Его, разумеется, ждала не только выволочка, при всей-то злопамятности кузена. Доро́гой он размышлял о произошедшем, уже посмеиваясь: Элеонора де Трай, конечно — редкая сучка, но чутье у нее что надо… Если все так и есть, это отличный козырь в игре, главное — вовремя вынуть из рукава. И, как сказал в свое время Болтон почти по такому же поводу, это — да! — почти все объясняет.

Короля Хепберн нашел в личных покоях, Его величество, мрачный, как шотландское Нагорье в ноябре, изволил слушать музыкантов и развлекать себя игрой в карты. В карты Джеймсу Стюарту никогда не везло, отчего играть с ним рисковали только самые смелые, умеющие проигрывать достоверно — и сегодня против него сел, как ни в чем не бывало, его приграничный кузен. Джеймс метнул на Босуэлла взор, обещающий мало доброго, однако принял ставку, и чем большее количество золота перекочевывало из кошеля графа к его сюзерену, тем легче становилась складка на лбу Джеймса, между бровей. Покамест он не сказал Патрику ни единого слова, и, тасуя колоду, Белокурый прикидывал, сколько времени у него есть до того, как разразится шторм, и случится ли это здесь и сейчас, или король оставит негодование до более интимного часа. Наконец, Патрик Хепберн напоказ перевернул пустой спорран над столом, шутливо и беззаботно, так, словно никакой размолвки меж них и не было. Но напоролся на новый злобный взгляд своего партнера по картам.