— Какого дьявола ты влез в то, что тебе не следовало знать? А этот убийца, которому ты покровительствуешь — это, что ли, твой обещанный «закон и порядок», а, Хепберн?
Король произнес это, по-прежнему стоя к Патрику спиной. Тот же голос, что год назад, но до чего же иная интонация. Когда он обернулся, стало видно, что глаза Джеймса Стюарта сужены от злости.
— Я тебя спрашиваю, Хепберн… кем ты стал за последний год? Во что ты обратил дарованную тебе власть? На что ты тратишь дни, в которые должен был служить мне? На службу своей гордыне и алчности?
Расставались восхищенные друг другом мальчишки — встретились мужчины. За спиной у Патрика Хепберна — полтора десятка рейдов к сассенахам, суды Хранителя, три-четыре кровных вражды, три тысячи рейдеров Лиддесдейла, садящихся в седло по первому призыву. Имя его уже повторяют вдоль Чевиотов — кто с восхищением, кто и с ненавистью. Белокурый, в темном дорожном плаще, как был, в пыли долгой скачки, ибо король затребовал его прибытия по срочному делу, показался Джеймсу еще выше, чем прежде, возмужавшим, суровым, но по-прежнему смущающим всякого своей породистой красотою полукровного Стюарта.
За спиной у Джеймса, пятого короля Шотландии этого имени — год тяжелой работы, советов, ополчений, судов. Осада Танталлона, изгнание Ангуса и разгром Дугласов, переписка с папой Климентом и судорожные, сводящие с ума попытки наполнить пустующую казну за счет налогов, взысканий, конфискаций владений мятежных баронов. Договоренность о браке с Екатериной Медичи и отданное за то королю папой право собирать церковную десятину… и долгие, изнуряющие, терзающие мысли, как можно усмирить хотя бы юг, пока нет возможности добраться до гэльских кланов севера.
И вот этот вечно строптивый юг стоит перед королем в обличии белокурого кузена, Дивного графа, некогда — соратника и наперсника. Опасность холодом исходила сейчас от всей высокой, узкой фигуры короля, меряющего шагами полутемный кабинет… На сквозняке плясали в канделябре узкие язычки свечей, разделяя родственников неверным, трепетным светом.
— Сир… — начал было опомнившийся от удивления граф.
— Как было дело в Джедбурге? — оборвал его король. — Ты взял из тюрьмы убийцу, но ты не подверг его суду!
Патрик, не отводя взора, выдержал острый, светлый взгляд короля:
— Это верно, сир… он, к моему прискорбию, бежал. Его ищут.
— Ты лжешь мне, Хепберн, — на диво спокойно произнес король, — это плохая примета. Ты брал бонд с жителей Средней марки, я слышал — ты ведь помнишь, какая кара по бонду полагается тем, кто укрывает злоумышленников? А? Отвечай!
— Та же, что и злоумышленникам, — неохотно молвил граф, — но, Ваше величество…
Он изрядно отвык за год от всех придворных ужимок и, когда первая оторопь прошла, ощутил в себе легкое дыхание подбирающегося гнева. Кроме приличного поведения, Патрик Хепберн отвык также и от необходимости давать отчет в своих действиях кому бы то ни было.
— Та же, — согласился король. — Так что бы ты присудил за жестокое убийство семерых мужчин и двух женщин, как лорд-хранитель Марки?
— Смертная казнь через повешение, — произнес Босуэлл, по-прежнему глядя прямо в глаза королю. — Если смогут взять…
— Ну, я уже взял тебя — ты же явился сам, — заметил король все тем же бесцветным голосом. — Ох, Патрик, Патрик, какого дьявола понесло тебя на границу — не говорил ли я, что лучше будет остаться здесь? А ты отверг честь и любовь государя, чтобы стать своим для воровского отребья!
— Я явился, потому что вы обещали мне честь и милость, государь, — сказал Белокурый, опустив яркие очи долу, чтобы скрыть поднимающийся со дна души гнев. Сперва упрек, потом угроза, затем увещевания… не слишком ли много для столь короткого разговора, где даже не было места приветствию. — И дело. Так ради какого дела явился я в Эдинбург, мой король?
Джеймс, не глядя на Дивного графа, принялся вновь расхаживать по кабинету взад-вперед.
— Ты думаешь, я забыл о тебе? — сказал он, и голос его вновь неприятно изменился. — Напрасно. Я следил за тобою издалека, у меня свои… способы узнавать новости на юге. Дело, ты говоришь? Ответь мне, Хепберн, кто дал тебе право вмешаться в переговоры по Вечному миру с Англией? Во имя Пяти ран Христовых, кто дал тебе это право, я спрашиваю⁈
— Но, государь мой…
— Молчать! Я писал тебе? Я приказывал? Я выслал к тебе гонца? Кто дал тебе право сорвать мои переговоры⁈
— Переговоры не были сорваны, сир, лорд Дакр получил печать и подпись под договором…
— Твои печать и подпись, тупица ты безмозглый! — окончательно взорвался Джеймс. — Твои, черти б тебя взяли совсем!
— А вы предпочли бы, — тем спокойнее отвечал граф, чем больше разъярялся король, — чтоб там стояла подпись Тарна Керра, если этот старый падальщик вообще умеет писать? И кто, как не хранитель Марки, обязан гарантировать своим словом и своим имением королевский мир?
— Королевский мир гарантирует тот, кому я приказываю это делать, или тот… — король долго посмотрел на Патрика Хепберна и продолжил, — или тот, кто стоит у меня на пути.
Вот тут Босуэллу в первый раз стало не по себе.
— И я был бы в восторге, если бы под той клятой бумагой стоял безграмотный крест Тарна Керра. Потому что мир, заключенный им самовольно, был бы разорван мной еще до того, как гонцы Дакра достигнут Лондона… а Кессфорд был бы обвинен в государственной измене. И мне так или иначе придется разорвать этот мир, раньше или позже, ибо дядюшка не слишком-то церемонится со мной, — король Джеймс внезапно метнулся к Дивному графу, сгреб того за грудки и прошипел в самое лицо. — Догадываешься, кого мне придется обвинить в государственной измене теперь? Теперь, когда я не могу отменить пакт сразу, потому что его подписал ты, у кого имелись для этого все полномочия, ты, назначенный мной лейтенант Юго-востока, Хранитель Марки, мое доверенное лицо⁈
За год Джеймс Стюарт еще вытянулся вверх, их лица были почти вровень — и цветом, и теплотою глаза короля сейчас были как речной колотый лед. Государственная измена — это слово пахло застенком, дыбой, кровью, испражнениями, раскаленной жаровней, наконец — топором палача. От спасителя короля до государственного изменника — отрешенно подумал Патрик — как это быстро со мной случилось… и только потом, вместе со злостью на двуличие короля, всплыло в его памяти имя — Фёрнихерст! Да гори душа его в аду… ведь он намеренно дал Босуэллу узнать про переговоры, он же наверняка и посоветовал кузену Кессфорду отступить при встрече с Хранителем, и два вожака Керров, сговорясь, ввергли его в немилость у короля, не ударив пальцем о палец — он все сделал сам.
— Благородный и пылкий Патрик Хепберн, граф Босуэлл, — с горькой иронией произнес король, следя за бурей чувств в синих глазах родственника, — эти старые черти провели тебя, как младенца! Тебе нечего делать на границе, кузен, с таким чистым сердцем… Хотя чистота твоя тоже, положим, уже сомнительна — говорят, ты собирался вызвать дух демона де Сулиса, чтоб он научил тебя темным искусствам для достижения большей власти над душами человеческими… это правда?
Джеймс суеверен, Джеймс всегда был чертовски суеверен. Это очень опасный вопрос.
Кто-то донес королю, что он бывает у Найнстен Риг… кто? Об этом могли знать только в своре и только самые ближние.
— Это ложь, — отвечал граф, бледнея от гнева, — клянусь спасением души…
— Самое время об этом подумать, — согласился король. — Пренебрежение волей сюзерена, нарушение оммажа и клятвы лорда-хранителя, укрывательство убийц, заключение подложного мира, грабительские рейды на юг… да-да!.. и вдобавок еще — темные искусства. Не хочешь ли выбрать себе исповедника, Патрик Хепберн? Можешь назвать имя.
— Джон Хепберн, епископ Брихин.
— Неисправим! — с неприятной усмешкой произнес король. — Но зато я могу кое-что исправить — хотя бы твой дерзкий нрав. И твою склонность ко лжи. Отсюда, из моего кабинета, Патрик Хепберн, ты отправишься за решетку, во-первых, чтобы я мог впоследствии разорвать навязанный мне мирный договор, во-вторых, за попустительство преступникам. Но ты мог бы облегчить свою участь и, возможно, даже сберечь голову: выдай джедбургским судьям своего капитана и вместе с ним тех, кто помогал ему бежать… если по-прежнему готов служить мне.
