Сколько Белокурый помнил ее, она всегда изрекала что-нибудь неумолимо, и столь же неумолимо выглядела. Траур носила она, не снимая, с тех пор, как погиб его отец и умерла тетка. В покоях Восточной башни, куда перебралась она после того, как замок отошел в его руки, было душно, пахло сухими травами, чем-то терпким и кислым одновременно.

— Ты должен жениться, — повторила графиня. — Тебе двадцать один, пора иметь наследника, да и семейная жизнь пойдет тебе на пользу… может, хоть перестанешь брюхатить деревенских девок направо и налево.

— Да они, вроде, не против. С какой стати я должен жениться именно теперь, мадам?

Маргарет Хепберн гордилась внуком, но большую часть их общения он ее бесил — тем, что нисколько не был похож на отца. Вот и сейчас, в этой позе, которую граф принимал инстинктивно, в стойке бойца перед дракой — голова чуть вперед, руки лежат на поясе, одна из них на рукояти кинжала — и это среди своих-то! — он был копия дядюшки Болтона, но ничем не напоминал покойного Адама.

— У тебя есть какие-то существенные возражения?

— Я спросил — в чем спешка?

— Я хочу, чтобы ты вернул в семью приданое твоей невесты, иначе оно отойдет к Хоумам, лорд Джордж перебьет тебе дорогу — он уже заговаривал об этом.

— Большое приданое?

— Земли Морэм и леса в окрестностях Крайтона.

— Что ж, звучит разумно… невеста — одна из наших?

— Твоя кузина, дочь тетки твоего отца и лорда Генри Синклера. Не бойся, мой мальчик, — усмехнулась леди Маргарет, недостаточно верно прочитав его взгляд, — мужчине женитьба приносит только выгоды и удовольствия, бояться надо малютке, которой достанется такой жеребец в стойло. Впрочем, она благоразумна и достойно воспитана, я сама приглядывала за ней все эти годы, пока ты изображал из себя заговорщика.

— Все эти годы… — повторил за ней Патрик без особого энтузиазма. — Она старая?

— Одних лет с тобой.

— Куда ни шло. И… страшная? — спросил он с таким скептическим выражением лица, что бабка не отказалась от соблазна его подразнить.

— Твоей красоты с лихвой хватит на всех ваших детей, пусть даже она родит тебе дюжину.

— Тогда свадьбы не будет, мадам, — пожал плечами Белокурый. — Я отказываюсь. Сами женитесь на таком приданом, с которым нельзя спать трезвым.

— Ты не можешь отказаться! — отрезала леди Маргарет. — Свадьба состоится через неделю! Я не отдам Хоуму ни фута нашей земли! И, повторяю, тебе нечего бояться… она очень хорошенькая.

— Как ее зовут? — спросил жених с отвращением.

— Агнесс.

— Отлично, как мою мать. Легче будет запомнить. Когда я могу ее увидеть?

— В день свадьбы.

— Леди! — возмутился граф.

— Понимаю твое жениховское нетерпение, но ничего, ты справишься. В конце концов, ты мог ее видеть, когда появлялся в Хейлсе до отъезда в Англию.

— Не помню никаких девиц, — поморщился Патрик.

— Тем лучше, — заключила старая графиня. — Значит, у тебя не будет предвзятого впечатления.

Сбежал по винтовой лестнице во двор, от рассеянности промахнувшись пригнуться — с его-то ростом! — и едва не получив в лоб перекладиной дверного проема. Особенно глупо было бы оказаться с отметиной через все лицо на собственной свадьбе. Больше всего графа Босуэлла бесила не столько необходимость женитьбы, сколько то, что об этом подумали за него.

Шотландия, Западная марка, Карлаверок, июнь 1534

Убедившись, что нареченной невесты в замке взаправду нет, Белокурый отправился к Максвеллам, навестить мать. Размышляя о предстоящем браке, граф пребывал не в лучшем расположении духа, и посему на третий день в дороге заплутал и провалился в болото, откуда его, раздраженного и облепленного тиной, выудил Хэмиш-Молот. Когда он наконец спешивался во внутреннем дворе за могучими стенами Карлаверока, то больше всего мечтал о кубке горячего вина и бадье горячей воды, ну, и какая-нибудь хорошенькая банщица тоже не помешала бы. В холле, куда он прошел, сбросив на руки прислуге мокрый и вонючий плащ, возле камина на коленях у здоровенного верзилы сидела подозрительно знакомая верткая шатенка…

Увидев вошедшего, шатенка издала победный клич и кинулась Патрику на шею:

— Патрик, милый, это ты, наконец-то, я так по тебе скучала! — одарив его десятком горячих поцелуев, повиснув ему на шею, Джен Хоум принюхалась и тут же поспешила избавить Босуэлла от родственных объятий. — Какого черта ты искупался в говне, братец?

Верзила встал со своего места у огня, подошел к ним, ухмыляясь в бороду, положил руку на талию девушки.

— Всего лишь в болоте, милая, — хмуро отвечал граф, — может, отмоешь меня, мартышка? И что это за безумец, Дженет, который лапает тебя, не смущаясь моим присутствием?

Дженет расхохоталась в ответ:

— Знакомься, братец, это мой муж — Джон Гамильтон Клидсдейл.

Босуэлл окинул зятя с головы до ног не самым дружелюбным взглядом:

— Ты точно уверена, что он подходит тебе в мужья?

— Он подходит, — вместо жены ответил с усмешкой Большой Джон. Выглядело это так, словно вдруг заговорил донжон замка Хейлс. Джон Гамильтон и в самом деле был огромен — и видом, и голосом.

— Ну, это мы еще посмотрим… — буркнул Босуэлл.

Клидсдейлский Джон, единокровный брат Финнарта и тоже бастард, стал правой рукой Патрика Хепберна в бесчисленном множестве приграничных набегов.

За столом у отчима Патрик начал клевать носом и, чтобы не заснуть прямо в холле, рано ушел к себе, однако в спальне сон как рукой сняло. Он раздраженно слонялся из угла в угол, обдумывая грядущий брак, когда в дверь поскреблись, и в комнату проскользнула Джен Хоум Гамильтон. Она проследила путешествие братца от окна до постели и камина и снова в нишу окна и ехидно улыбнулась:

— Волнуешься, счастливый жених?

Сплетни в замке, полном женщин, разносились по воздуху быстрей, чем миазмы потницы. Еще и с матерью не успел обсудить толком, а тут сестрица! Патрик остановился, поглядел на нее, поднял бровь:

— Мартышка, ты думаешь, что меня — меня — можно еще чем-то взволновать до бессоницы? Тем паче, таким пустяком, как свадьба?

Но Джен бессовестно захохотала:

— О да, железный несгибаемый Босуэлл, достойный воспитанник нержавеющего Джона Брихина! Ты — трусишь — собственной — свадьбы — не отпирайся!

Она обладала волшебным качеством — одним щелчком сбивать с брата и холодность, и апломб.

— Не трушу, — с неохотой сознался Патрик. — Но моя б воля, вообще не женился бы ни на ком.

— Так твоя воля и есть, — рассудительно возразила Джен. — Кто может принудить графа Босуэлла?

— Никто, Джен. И ничто — кроме необходимости. Брихин прав, вдовая графиня права, и леди-мать также… мне нужны наследники. Отец уже был женат в моем возрасте. Жаль, конечно, что не я выбрал себе супругу, но какая разница, если девушка достойная и разумная.

— Ты сам бы и не выбрал. Тебе же все время не до того, а пока девок в Хермитейдже хватает, так и вообще ни к чему… я понимаю.

— Дженет! — возмутился Патрик.

Ее манера выражаться ничуть не пристала добродетельной знатной леди.

— Что я сказала не так? Будь я мужчиной, я бы женилась только в старости, когда уже наскучит менять любовниц.

— Будь ты мужчиной, мы бы дня не проводили без драки.

— Это верно, — усмехнулась Джен. — И я порой очень жалею, что у меня никогда не было шанса надрать тебе уши, дорогой брат, за твое самодовольство и ослиное упрямство!

— Ладно — я, ты сама-то зачем вышла замуж, да еще пока меня здесь не было?

— А ты что, рассчитывал, что я стану тебя дожидаться? Что выйду замуж за тебя, как мы договаривались, когда тебе было пять, а мне три? — она опять засмеялась.

Белокурый тоже наблюдал за ней с улыбкой. Последний-то раз они с Дженет виделись, когда она приезжала с Максвеллами к нему на собрание в Долину, и после — на Рождество, в незапамятные времена до королевской тюрьмы. Из пятнадцатилетнего угловатого подростка Джен превратилась в ослепительную молодую даму — серые сияющие глаза, вьющиеся темно-русые волосы, гибкое тело, юная крепкая грудь, стиснутая, приподнятая вышитым корсажем платья.