Он был не настолько пьян, мог бы поклясться Патрик, чтоб не понимать, что несет. Нет, этот коронованный подонок прекрасно помнил, как согнул его однажды, и наслаждался его молчаньем теперь. «У меня нет хозяина! — звучало тем временем в голове графа. — У тебя есть хозяин…». Да, есть, дядя был прав тогда. Кровь кинулась в лицо Босуэллу, но он все молчал и смотрел в стол, на темно-красное пятно, расползшееся на лилейной белизны искусно вышитом льне…

— Чему ты противишься? — продолжал король, злорадно следя за тенью затаенного гнева в чертах собеседника. — Почему тебя так удручает быть моей собственностью? Что в этом дурного — стать моим целиком и полностью, до последнего вздоха? Ведь служат мне честно хотя бы Флеминг и Хантли. Но нет, ты дерзок, ты омерзительно дерзок, как все в вашей подлой породе! Собственно, вынуть тебе кишки следовало пусть даже в Париже… за твой поганый раздвоенный язык, Босуэлл, и за эту похотливую шлюху… сам не знаю, почему пощадил тебя тогда…

Они оба прекрасно знали, почему, но Стюарт, в отличие от Хепберна, никогда бы не произнес это вслух. Однако то обвинение, брошенное ему Патриком, бесстыдное и безжалостное, всплывая в памяти, стрекалом язвило сердце короля. Джеймс рассуждал точно и емко, и только чуть замедленная речь выдавала — король уже предельно глубоко во хмелю:

— Но что с того… даже если ты прав? Разве это помешает мне осуществить правосудие? Однажды настанет день, когда ты выдашь себя, когда окончательно запутаешься во лжи, и тогда берегись! Я не возьму с тебя третьего оммажа, мой милый, уж будь уверен…налей! И выпей со мной за это!

Осторожно и очень медленно, слишком медленно для внутреннего спокойствия, Босуэлл, накренив кувшин, наполнил чарку короля, затем свою, но король выпил первым, не дожидаясь сотрапезника. На горле дергался кадык, покуда вино с шумом вливалось в глотку, но с последним глотком глаза короля помутнели. Джеймс Стюарт попытался встать на ноги, рухнул обратно в кресло, голова его упала вперед на стол — и на руки, длинные пряди слипшихся волос, разметавшись, открыли шею — и затылок спящего короля бушующему пламени во взоре Патрика Хепберна.

Кубок графа остался стоять нетронутым.

В покоях повисла мертвая тишина.

Только слабые звуки едва нарушали ее — сонное, безмятежное посапывание мальчишки Питкерна, прерывистое, беспокойное дыхание короля, долгий свистящий выдох Белокурого… и так мало нужно было сделать, чтобы из троих в этой комнате по крайней мере один захлебнулся воздухом. Босуэлл бесшумно поднялся с лавки, крадучись обошел стол и теперь стоял над Джеймсом Стюартом, разглядывая его самым внимательным образом — словно бы видел впервые.

Вот она, эта чарующая точка, углубление в самом верху шеи, словно созданное для смертельной раны. Жажда крови — безумие, болезнь сродни пьянству, если уже отведал, то станешь стремиться снова и снова. Как там сказал Рон? Жжение в кончиках пальцев правой? Не жжение — сатанинский, лютый огонь. Никто не приходит во внутренние покои короля вооруженным, но никто и не знал, что у Босуэлла почти всегда при себе нож. Скин-ду в голенище сапога был слишком короток, чтобы обезглавить, но если вогнать клинок во впадину под затылком, ломая сочленение позвонков… да, одним ударом он может сейчас изменить престолонаследие Шотландии. Почти любовно лэрд Лиддесдейл рассматривал сейчас коронованного кузена.

Дьяволы рвали его душу в клочья и тысячи видений смущали внутренний взор. Рыжая, жирная харя Генриха Тюдора, нервический тик в лице молодого графа Аррана… кого из них ты предпочтешь нас собой властелином, а, Патрик Хепберн? Никого, никого, в том-то и разгадка. Кто следующий скажет тебе: «ты вообще никто» — кому ты, властелин нынешнего мгновения, даруешь ударом кинжала эту скользкую власть? И как прекрасно в зеркальной симметрии ляжет на белую скатерть рядом с винным пятном пятно настоящей человеческой крови, крови урожденного королевского Стюарта…

Он поставил ногу на лавку возле кресла кузена, оперся рукой о колено, нож в сапоге жег ему голень, словно живые уголья. И затаил дыхание, не шевелясь, когда Джеймс вдруг пьяно мотнул по столешнице головой, словно предлагая себя удобнее под клинок. Он был жалок, мерзок — и очень опасен — этот король и кузен, он был слаб, спящий и беззащитный, безоружный, но это ведь не остановит подлинного приграничного волка… не остановило бы ни Грешника Уота, ни Данда Керра, ни Джона Скупца Джонстона, ни, уж конечно, Полурылка Армстронга. Это не остановило его собственного деда.

Одна за другой перед глазами неслись картины, полные самой острой подлинности, ощутимой действительности. Нож, с хрустом вогнанный под затылок… кровь на белом полотне, или это вино?.. тишина, разлитая в воздухе, теперь уже смертная тишина… обмен шуточками с ничего не заподозрившими стражниками снаружи… его рука, с печаткой Босуэллов, но без следа крови, принимающая поводья коня от кинсмена… ночь в бешеной скачке по дороге к границе, за Чевиоты… если не возьмут, то да, но… к чему он живым Аррану? И долгие годы в изгнании, если удастся уйти к Тюдору, чтобы стать никем, вроде Ангуса, не приобретя от этого убийства никакой для себя выгоды при наследнике убитого. «Ты вообще никто»… а чем он лучше сейчас, если завтра кузен отправит его на плаху? И правая рука Патрика Хепберна уверенно и неторопливо скользнула с колена за голенище сапога…

Как бы то ни было, он упустил момент. В передних покоях, за дверью, послышался шум шагов, лязг металла, сменялся караул, и голос дежурного, Роберта Максвелла, отдающего команды, звучал глухо, как бы сквозь плотное сукно… Король внезапно пробудился, поднял голову, открыл пьяные глаза, затем глубокий ужас отразился на лице его при виде возвышающегося над ним кузена — и Джеймс вжался в высокую спинку кресла:

— Ты… что ты, Босуэлл⁈

Жаркая ненависть уже догорала в синих глазах, на одно мгновение король Шотландии увидал вблизи свою смерть.

— Прикажете позвать грумов, Ваше величество, чтобы они проводили вас ко сну? — церемонно и холодно осведомился лорд-адмирал.

Джеймс ослабело кивнул, не в силах молвить ни слова.

Проходя к дверям, прочь из кабинета, Хепберн, вымещая собственную досаду, пнул сапогом дремлющего Питкерна так, что тот слетел с сундука ему под ноги.

— Живо, — сказал он осоловевшему юноше, — грумов и джентльменов спальни! Его величество желает опочивать.

— Но, милорд! — возмутился грубостью Питкерн, привыкший к нежному обращению со стороны короля.

— Ваша милость, — резко поправил его Патрик, — и лорд-адмирал, штанов не подаю.

И вышел вон, не обращая внимания на возмущение виночерпия, и тем же вечером спешно покинул Эдинбург. Он направился в Долину и бежал от собственных дьяволов, и от того, что так и не стал убийцей. Судьба его не минует, ибо Хепберны и Стюарты — эта связь не первый век на крови, но он останется в Долине до тех пор, пока фортуна сама не вытащит его за волосы, словно Ахилла, туда, на север, туда, в столицу, туда, где он обретет свой рок.

— Ну? — спросил его лорд Рональд, с дозорным отрядом из Хермитейджа встретивший своего графа неподалеку от Джедбурга.

— Далеко мне до деда, — процедил тот сквозь зубы в ответ, пришпоривая коня.

Вскоре родные очертания трясин и топей заполонили взор Белокурого. Лиддел был уже студеным до дрожи, и в темной воде, словно осколки льдинок, касались коленей всадника быстрые ладони русалок. Когда-то, в давно минувшем детстве, он хотел жениться на одной из них, чтоб она пела песни, сидя на прибрежном камне… но мальчик, любивший старые легенды, вырос и отдал себя разбою и распутству полней, чем любой, небесной или земной, любви.

— Рон, — окликнул граф Хея, — флягу!

— А ты прикончил свою? — отозвался тот, перебросив требуемое. — Ночь сегодня промозглая, а до очага далеко — не торопился б ты так…

Не ответив, Белокурый вытащил зубами пробку, в два глотка нутро обожгло лучшее хантлейское виски, подарок Джорджа на прощанье… он пьянел, желая забыть свою позорную мягкотелость, как король пил для того, чтобы забыть одиночество. Фыркнул и всхрапнул осаженный жеребец, которому загубник впился в нежный рот — всадник спешился, кинул поводья Хэмишу МакГиллану, рванул у горла плащ и, скользя по липкой грязи берега, пошел к самой воде…