— Я НЕ ОБ ЭТОМ! — он рявкнул так, что я инстинктивно отпрянула. Сар схватился за волосы, сжав их в кулак. Потом выдохнул, и его голос снова стал низким, опасным. — Я о том, что даже в самой роскошной тюрьме можно… можно попытаться быть добрым. Можно взрастить хоть каплю тепла, доверия, любви и заботы. Нет, Юля, кхарки — монстры. Монстры, которые губят жизни. Играют на чувствах, могут вышвырнуть тебя, как мусор, если ты перестал приносить достаточно кредитов или влияния. Если твоя внешность перестала их радовать. Если… если у тебя нет руки.

Последнюю фразу он выдохнул почти беззвучно. И всё встало на свои места.

— Тебя… бросили? — прошептала я. — Невеста?

Саратеш замер. Вся ярость, всё напряжение схлынуло с его лица, оставив лишь пустую, холодную маску. Он смотрел сквозь меня.

— Мать, — произнёс он так тихо, что я едва расслышала. Потом резко развернулся и вышел из лаборатории.

Я осталась сидеть, оглушённая. Мать. Его собственная мать отказалась от него. После ранения? После потери конечности? Бросила своего ребёнка, потому что он стал… неидеальным? Непригодным? Слишком обременительным? Леденящий ужас и жалость сковали меня. Это было за гранью жестокости. Это было бесчеловечно.

Я искала Сара весь оставшийся день. Дом был пуст. На следующий день — тоже. И ещё два дня я жила в полной, давящей тишине и одиночестве, сходя с ума от мыслей. Я представляла мальчика с серыми глазами, которого предали самым страшным образом. И понимала, что его ненависть, его цинизм, его броня из сарказма — это лишь шрамы. Глубокие, незаживающие шрамы.

На третий день Саратеш вернулся затемно. Я нашла его не в доме, а на каменных ступенях крыльца. Он сидел, сгорбившись, привалившись спиной к перилам. В живой руке у него болталась полупустая бутылка ароса. В свете местного ночного спутника он выглядел не злым гением, а сломленным, усталым мужчиной.

— Прости, — тихо сказала я, присаживаясь рядом. Сар вздрогнул, но не посмотрел. — Я не хотела бередить старые раны. Просто… пыталась понять.

— Пыталась понять, — он хрипло рассмеялся, не отрывая взгляда от темного леса вокруг. — Я сам до сих пор не понимаю, Юля. Прошло уже не одно десятилетие. Забудь.

Десятилетия… Все эти годы он носил в себе эту отраву. Эта рана не затягивалась, а лишь глубже разъедала его изнутри, отравляя всё вокруг ненавистью.

— Пошли в дом, — мягко предложила я, слегка толкнув его локтем. — Ночью здесь тоже душно.

— Ты думаешь, ты сможешь остаться… такой? — проигнорировав мои слова, спросил Саратеш тем же ровным, бесстрастным тоном.

— Такой — это какой? — фыркнула я, хотя прекрасно поняла, о чём он.

Сар медленно повернул голову. В лунном свете его лицо казалось высеченным из бледного мрамора. Ни тени былой злости или высокомерия. В серых глазах, таких близких сейчас, было только тихое, выжженное отчаяние и вечная, знакомая боль, с которой он научился жить, как с хронической болезнью.

— Я не знаю, — выдохнула я правду, вытаскивая у него из пальцев бутылку ароса. Сделала большой, обжигающий глоток. Алкоголь прошёл огненной тропой по горлу, и это было кстати — чтобы прочувствовать хоть что-то, кроме тяжести. — Я цепляюсь за обломки своего старого «я», за моральные устои, которые здесь не работают. Это сложно. Мой мир рухнул. Если я не подстроюсь под ваши правила, меня раздавит. А жить… я всё ещё хочу жить. Просто теперь я не знаю, кто я. Это как пытаться вставить деталь от земного механизма в кхарский реактор и надеяться, что он не взорвётся.

— Не меняйся, Юля, — Сар прошептал так тихо, что это было похоже на молитву или заклинание. Его живая рука непроизвольно сжалась в кулак. — Не дай им сломать тебя. Оставайся собой. Будь этой самой «неподходящей деталью», которая заставит весь их проклятый реактор дать сбой.

— Но я уже не знаю, кто я, — сказала, делая последний глоток и вставая. Я пошла к двери, чувствуя, как все покачивается. На пороге обернулась. Саратеш всё так же сидел сгорбленной тенью на фоне ночи. — Я тону, Сар. Барахтаюсь в этом болоте, которое уже засосало всех вокруг. И рано или поздно оно засосёт и меня. Оно уже засасывает.

Вошла в дом, оставив Саратеша одного с его призраками и тёмным, негостеприимным небом Кхар над головой. Воздух между нами после этого разговора стал другим. Он стал тоньше, острее и в тысячу раз опаснее. Потому что теперь я видела не просто циничного изгоя. Я видела раненного зверя…

Юлия

После того ночного разговора на ступенях между мной и Саратешом что-то сдвинулось. Невидимая стена дала трещину. Сар больше не выставлял колючки при каждом слове, не отвечал язвительно на простые вопросы. Он стал… спокойнее. А я с ужасом ловила себя на том, что проникаюсь этим мужчиной всё глубже.

Мне нравилась его сила. Не физическая, хотя и она, чёрт возьми, была очевидна. А та внутренняя сталь, что сквозила в каждом его жесте. Саратеш пережил предательство матери, потерю руки, изгнание из клана. И что он сделал? Не сломался. Не запил горе в каком-нибудь подпольном баре Эвиллы. Он взял и собрал себя заново — буквально и метафорически. Создал протез. Ушёл в науку и инженерию с такой яростью, что стал ценнейшим умом Империи. Его ненависть к системе и к кхаркам пугала, но теперь я понимала её источник. И задавалась вопросом — а я-то ведь не кхарка? Ко мне это относится?

И вопреки всем своим земным установкам, всем угрызениям совести, я чувствовала, как проваливаюсь в пропасть. Говорила с Ильхомом по редкой, драгоценной связи — и в груди все сводило от тоски и любви к мужу. А через час, встречаясь с Саром за ужином, ловила на себе его тяжёлый, задумчивый взгляд — и внутри всё сжималось уже по-другому. Как это возможно? Разве сердце может дробиться? Или это просто страх одиночества, благодарность и близость, рождённая в заточении? Я не понимала себя. Это казалось диким, неправильным!

Саратеш вёл себя сдержанно, почти отстранённо. Но его взгляды… Когда я ловила его на этом, он не отводил глаза сразу, а выдерживал паузу — секунду, две, три, — и только потом медленно переводил взгляд в сторону, словно разрывая невидимую нить. Или задавал какой-нибудь резкий, отвлекающий вопрос о Земле, о еде, о технике.

Это бесило. Я металась между надеждой, что Сар что-то чувствует, и страхом, что я для него просто аномалия или объект изучения. А Ильхом, чёрт бы его побрал, лишь подливал масла в огонь. В каждом разговоре Гросс аккуратно, ненавязчиво спрашивал: «Как Саратеш? Вы находите общий язык?». В голосе мужа не было ревности, только трезвая, стратегическая заинтересованность. И это ранило сильнее любой ревности. Мой любимый муж, мой Иль, так спокойно толкал меня к другому. Моя земная душа не могла с этим смириться.

Однажды вечером, когда тоска и ощущение бесполезности достигли пика, в гостиную ворвался Сар. Он был взмылен, дыхание сбито, рубашка прилипла к спине. Он остановился посреди комнаты, открыл рот, чтобы что-то сказать, сжал кулаки и прикрыл глаза, собираясь с силами.

— Что⁈ — вскрикнула я, подскакивая с дивана. В голове мгновенно пронеслись кошмары: Ильхом ранен, пойман, убит. Две недели в информационном вакууме сделали своё — моё воображение рисовало самые страшные картины. Я была беспомощной куклой и это сводило с ума.

— Завтра, — выдохнул Сар, наконец. — Завтра суд.

Беловолосый кхарец развернулся и ушёл на кухню. Вернулся с бутылкой ароса и двумя тяжёлыми стаканами.

— Завтра⁈ Всё… всё закончилось? — мой голос дрогнул. В груди, поверх страха, робко пробился росток дикой, неконтролируемой радости. Ильхом! Скоро я смогу обнять его, прикоснуться, убедиться, что он цел!

— Закончилось, — усмехнулся Сар, и в этой усмешке не было ни капли веселья. Он наливал арос, не глядя на меня. — Скоро ты улетишь со своим адмиралом… Куда вы там собирались?

— На Харту, — ответила я машинально, и в тот же миг радость наткнулась на что-то острое и болезненное внутри. Расставание. С Саром. С этим странным, напряжённым мужчиной, который стал за эти недели почти… домом. Слёзы подступили к горлу, и я некрасиво шмыгнула носом, отворачиваясь.