— Всё просто, — Ильхом усмехнулся. — Мне нужно было поднять твой статус. Не до уровня «жены адмирала» или даже «ценной переселенки». До уровня государственного интереса. Научного достояния Империи. Ценности, которая перевешивает влияние и кредиты любого, даже самого богатого торгового клана. Выживание нации, поиск решений демографического кризиса — это священно. Это выше любых личных амбиций клана Боргес.

Я замерла, осознавая гениальность и цинизм этого хода. Ильхом не просто защищал меня, как жену. Он превращал мою личность в неприкосновенный актив высшего порядка.

— Я заявил в суде, что ты по-прежнему согласна на исследования под руководством Эрика. Что твоя работа с ним — это приоритет для науки Империи Кхар. Эрик, получив такой карт-бланш, воспрял духом. А судья… у судьи не осталось вопросов. Твоё «истощение» в зале только подтвердило хрупкость ценного «ресурса» и необходимость его максимальной защиты от любых потрясений.

— А что с Боргесом? Его… наказали? — спросила я тихо, боявшись, что этот безумец с деньгами и связями всё же выкрутится. Если раньше его обвиняли в убийстве, то как быть с тем фактом, что я оказалась очень даже жива?

— Наказали, — кивнул Гросс, и его пальцы слегка сжали моё бедро. — Мое основное требование было оставить наш клан, и особенно тебя, в покое. Навсегда. Особый статус объекта исследований даёт тебе дополнительную правовую защиту. Что до Фолеба Боргеса… помимо астрономической компенсации, которую уже перевели на твой счёт, его лишили статуса первого наследника клана. И отправили на исправительные работы на Ярос сроком на десять стандартных лет.

— Вот оно как, — тихо выдохнула я, но внутри зашевелился червь сомнения. — А его клан? Они не будут мстить?

— Это ещё не всё, — Ильхом притянул меня ближе, и на его губах появилась та самая, хитрая улыбка, которая появлялась, когда он обыгрывал кого-то в тактическом симуляторе. — Клан Боргес выплатил отдельную, ещё более астрономическую компенсацию. И получил запрет на приближение к тебе. Теперь ты, моя космическая, неприлично богата и защищена законом от клана Боргес. А кроме того, я выбил у суда увеличение срока твоего адаптационного контракта ещё на один год.

— То есть… три мужа остаются в силе? — я нахмурилась, чувствуя знакомый внутренний дискомфорт. Во-первых, обсуждать других мужчин с первым (и пока единственным) мужем было неловко. Во-вторых, сама идея всё ещё резала что-то глубоко внутри несмотря на то, что моё предательское сердце уже вмещало двоих — Ильхома и Саратеша.

— Да, — ответ Иля был твёрдым, без колебаний. — Но теперь у тебя не один год, чтобы найти мужей, а два. Плюс я выторговал для тебя «иммунитет» от анкет на… месяц с небольшим. На твой комм теперь будут приходить только прямые петиции о браке. Ты можешь их игнорировать, удалять, не читать — как захочешь.

— А петиция о браке — это не то же самое, что анкета? — уточнила, ибо совершенно запуталась в их брачном праве.

— Нет, это разные уровни. Анкета — это твоё разрешение на ухаживание, на доступ к тебе. Петиция о браке скорее официальное, одноразовое и очень серьёзное предложение руки и сердца. Один кхарец может подать такую петицию одной женщине только один раз в жизни.

— То есть это… максимальное выражение намерений, — прошептала я. И мысль о том, что Саратеш мог бы… Нет. Он ясно дал понять.

Совсем не просто. Но правильно. Прощай.

И в этот момент, когда я собралась с духом, чтобы спросить о Саре, одна из панелей на пульте настойчиво запищала.

— Извини, — сказал Ильхом и, не выпуская меня из объятий, развернул кресло к консоли. Его пальцы побежали по сенсорным панелям, вызывая голограммы с данными, что-то перелистывая, сверяя. Он хмурился, его брови сходились. Потом, с коротким выдохом, он откинулся назад в кресло, подтянув меня выше, так, чтобы моё лицо оказалось на одном уровне с его.

— Как ты себя чувствуешь, моя космическая? — спросил Ильхом не о суде, не о деньгах, не о будущем. Его пальцы аккуратно взяли меня за подбородок, приподняли голову, заставляя встретиться с его взглядом в полутьме. — Тебе лучше?

— Да, — сглотнула ком в горле. — Намного. Энергия, видимо, восстанавливается. Я долго спала?

— Я не об этом, — он покачал головой, и его глаза, эти синие, светящиеся озёра, смотрели прямо в меня, видя всё. Видя трещину внутри. — Скучаешь?

Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Во взгляде Гросса не было ревности. Было понимание — глубокое, бездонное и бесконечно печальное понимание. Он всё знал. Чувствовал. И ничего не мог с этим поделать, кроме как быть здесь, держать меня и ждать, когда эта рана либо затянется, либо станет частью нашего общего шрама.

Я собрала все силы, все остатки выдержки, и кивнула, не в силах солгать.

— Я в порядке. Буду в порядке. Я взрослая девочка, — голос дрогнул, но я продолжила. — И понимаю, что нельзя заставить насильно любить другого… кхарца. Либо да, либо нет. А заставлять кого-то, манипулировать, убеждать… Я все же женщина, Ильхом. Если бы была ему нужна, то он бы хоть что-то, да предпринял. Сар… он принял решение отпустить. Пусть так. Я со временем приду в себя и забуду.

— Юля… — простонал муж, прижимая меня к себе теснее.

— Иль, давай больше не будем об этом? — попросила я, и в голосе прозвучал не гнев, а мольба. Мольба о пощаде. Я боялась, что если мы продолжим, я расплачусь здесь, в этой тёмной кабине, на его коленях, и слёзы будут не только о Саре, но и о вине перед первым мужем.

— Хорошо, — согласился Ильхом. Но я видела, как в его глазах сверкнула не ревность, а что-то другое. Тихое, холодное пламя ярости. Не на меня. На того, кто причинил мне эту боль. На ситуацию. На мир, который снова и снова ранил ту, которую он любил и оберегал.

— Долго нам до другой планеты? — я намеренно сделала голос бодрее, пытаясь переключиться. — У нас впереди новый дом, новая планета, куча забот! Надо обставить всё, наконец-то собрать нормальный гардероб, а не ходить в чужом, привести себя в порядок, купить флай… А тебе нужна работа? Ты же можешь побыть со мной какое-то время? Или, может, устроиться на Харте пилотом? Или…

Я болтала без умолку, закидывая Гросса планами и вопросами, чувствуя, как в его объятиях что-то внутри потихоньку затягивается. Не заживает, нет, но затягивается. Здесь, на его коленях, в его объятиях, в гуле двигателей, летя сквозь безмолвную, бескрайнюю пустоту, я чувствовала себя… дома. Не в месте, а в состоянии. Надёжно. Тепло. Уютно.

И пусть внутри ещё ноет свежая рана, пусть будущее туманно — мы были вместе. Мы любили друг друга. И эта любовь удерживала меня от распада в небытии. В его руках я была уверенна, что мы вместе обязательно преодолеем всё, решим любые проблемы. Потому что другого выбора у нас не было. Только вперёд. К звёздам и к новой жизни, которую нам предстояло выстроить своими руками.

Юлия

Прошёл месяц. Не просто отрезок времени, а целая эпоха покоя, которая сменила прошлый отрезок непрерывного шока и борьбы. Целый месяц «новой» жизни на Харте! За это время стабилизировалось не только моё энергополе, но и мы — я и Ильхом. Мы выстроили внутри стен нового дома что-то большее, чем быт — собственный микроклимат, основанный на взаимном изучении, терпении и тихой радости от простых вещей. Без спешки, без паники, просто день за днём. Это было бесценно.

Харта оказалась… спасением. Ильхом, глядя на зелёные просторы из окна флая, периодически морщился и напоминал, что это просто провинция, планета земледельцев. Мой муж переживал, что мне может быть скучно без ярких событий Эвиллы. Я в ответ только улыбалась и качала головой. Ильхом не понимал. Он не мог понять, что мне не нужны «события». Мне нужна была почва под ногами в прямом и переносном смыслах.

А Харта оказалась почти что Землёй. Нет, не копией, конечно. Но её душа отзывалась в моей щемящим, ностальгическим эхом. Планета-сад. Планета-вдох. Несколько материков, одетых в пышные, сочные одеяла растительности всех оттенков зелени — от серебристой до почти чёрной. Природа была другой: листья причудливой формы, стволы узловатые и мощные, цветы пахли незнакомыми, приятными сладковатыми нотами. Но это была живая зелень, а не искусственные светящиеся грибы или голые скалы Елимаса. Это были леса, поля, холмы, разделённые бирюзовыми морями. Пейзажи, от которых щемило сердце не болью, а сладкой, ноющей тоской по чему-то бесконечно далёкому. Я могла смотреть в окно и почти, почти верить, что где-то за этим лесом начинается старая трасса, ведущая к моей прошлой жизни, к моему городу, дому, квартире…