— Их, — прошептала я, чувствуя себя предательницей. Словно только что публично изменила Ильхому.

Тарималь что-то отметил в своём планшете, кивнул и без лишних слов вышел. Дверь закрылась.

В кабинете воцарилась густая, тяжёлая тишина. Гросс не двигался, уставившись в потухший экран. Я видела, как сжаты его челюсти. Мы были в одной комнате, но между нами выросла невидимая стена из чужих имён, чужих лиц и жестоких правил игры, в которую нам обоим приходилось играть.

Юлия

— Ильхом, — позвала я мужа и, не выдержав напряжения, встала. Забыла об обуви и прошла босыми ногами до кресла моего адмирала.

— Я все понимаю, — выдохнул Гросс. — И даже принимаю. Просто…

— Знаю, — я присела на подлокотник, чувствуя, как быстро замерзают ноги. — Я сама стерла между нами кхарские предрассудки.

— Да, именно. Ты дала мне свободу и подарила себя, открылась, и мне… космос, Юля! Мне это нравится, понимаешь? И потерять тебя — мысль невыносимая. И я знаю, что я кхарец. Знаю, что буду не единственным мужем, понимаю, что тебя придется… делить. И каждый чертов день сражаться за твой взгляд, улыбку, лишнюю минутку твоего внимания. Я должен был быть готов к этому, должен! Но не после того, как получил полную свободу и новое, пока непонятное для меня чувство… близости. Иной, но такой пьянящей свободы и близости.

— Иль, — вымученно пробормотала я, не зная, как доказать кхарцу его незаменимость. Я наклонилась к мужу, провела ладонью по его напряженным скулам и потянулась с поцелуем.

Гросс ответил несмело, невесомо, все еще сомневаясь. Но под моими губами, под ладонью, которая скользнула с его щеки на шею, где бешено пульсировали феерии, что-то надломилось. Словно весь лед условностей и традиций, правил, вбитых в него с детства, треснули с громким, неслышным хрустом.

Когда я углубила поцелуй и после закусила его нижнюю губу, чуть оттягивая зубками, Иль вздрогнул всем телом. Он отстранился и встал так резко, что кресло откатилось. Его руки, впились в мою талию, подняли и буквально швырнули меня на широкий, холодный стол. Панели управления замигали подо мной, и я ахнула… но не от страха. От дикого, стремительного возбуждения, которое ударило в низ живота.

Ильхом навис надо мной, упираясь руками по бокам от моей головы. Я смотрела в его глаза с пониманием и диким желанием. В его же неоново-синих бушевал настоящий ураган: дикий, первозданный, безудержный. Его феерии полыхали, как синее пламя, освещая его перекошенное страстью лицо.

— Помнишь, ты просила быть… собой, — прохрипел он, и его голос был низким, вибрирующим и таким чарующим.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Была возбуждена до дрожи — между ног уже было мокро и горячо, и каждый нерв требовал внимания. И я поняла, что сейчас будет не медленный акт любви. Сейчас будет присвоение.

И я этого жаждала.

Не отрывая взгляда от Гросса, я раздвинула ноги, затем откинулась и стянула через голову футболку. Холодный воздух обжег кожу сосков. Сегодня я была без белья.

Гросс замер на секунды, его взгляд упал на моё обнажённое тело, и в нём что-то сорвалось с цепи. Кхарец издал звук — что-то среднее между рыком и стоном. Его руки захватили застёжки кителя.

Он раздевался быстро, резко, небрежно. Китель полетел в угол, рубашка порвалась с треском. Я помогала ему, впиваясь ногтями в его плечи, спину, сдирая с него эту ненавистную форму, а вместе с ней — последние остатки сдержанности. Ильхом рвано дышал и постанывал от наслаждения, когда мои ногти оставляли красные дорожки на его жемчужной коже, а его феерии вспыхивали ярче с каждой царапиной.

Адмирал прижал меня к себе голым торсом и поцеловал. Его поцелуй был уже не лаской, а нападением — жадным, влажным, с привкусом соли и металла. Язык Ильхома покорял мой рот, его крепкие руки нетерпеливо мяли мои бёдра, грудь, сжимали так, что должно было быть больно, но было — блаженно.

Гросс спустил с меня брюки одним рывком, и я помогла ему, приподнявшись. После форменные брюки Иля упали рядом. Я же окинула своего кхарца горячим взглядом и остановилась на члене.

— И? — выгнула бровь и раздвинула ноги, провоцируя мужчину. Я хотела дать ему понять — я принимаю все, даже такую животную ярость.

Член Гросса, уже твёрдый как сталь и пульсирующий тем же синим светом, что и всё его тело, упёрся мне в лобок. Никаких прелюдий. Никаких вопросов. Он пристроился, одной рукой отводя моё бедро в сторону, и вошёл. Резко, глубоко, до самого предела, вырывая у меня из груди стон. Было тесно, было жарко, было так глубоко, что мир поплыл.

И потом началось.

Это была не любовь, это был не просто секс. Гросс трахал меня. Грубо, безостановочно, с силой, от которой даже стол дрожал и скрипел, угрожая развалиться. Каждый толчок вгонял меня в холодную поверхность, а я встречала его, поднимая бёдра навстречу, цепляясь ногами за спину, чтобы Иль мог войти ещё глубже. Звуки наполняли кабинет: наши хриплые, прерывистые стоны, влажные шлепки, его сдавленные ругательства на кхарском, которые звучали как заклинания. Я кричала его имя, кусала за плечо, когда очередной мощный толчок отправлял меня за грань.

— Моя… — рычал он мне в ухо, и это не было вопросом. — Ты моя, Юля, космос тебя подери…

— Да! — выла я в ответ, уже не контролируя себя.

Мы были двумя животными, слившимися в безумном, яростном танце. Ни холода стола, ни неудобства, ни мысли о том, что нас могут услышать — ничего не существовало. Был только он, входящий в меня снова и снова, и взрывное, нарастающее чувство в самой глубине моего существа.

Когда кончила я, это было похоже на взрыв. Тело выгнулось в немой судороге, из горла вырвался хриплый, надрывный вопль. Ильхом почувствовал, как я сжалась вокруг него, и это свело кхарца с ума. Его движения стали хаотичными, отчаянными, и с последним, сокрушительным толчком, с рыком, в котором смешались триумф и агония, он взорвался внутри. Горячая волна заполнила меня, и я чувствовала, как пульсирует его член, изливаясь глубоко.

Ильхом рухнул на меня и весь вес его тела пригвоздил меня к столу. Мы лежали, оба покрытые потом, оба дышащие как загнанные лошади. Свет его феерий медленно затухал, пульсируя в такт отходящему накалу. Я с трудом подняла руку и начала поглаживать своего кхарца по голове.

Через несколько минут Гросс пришёл в себя, мягко поднял меня и сел в своё кресло, устроив мою расслабленную тушку у себя на коленях. Он дотронулся до панели на столе, и в кабинете стало теплее. Я лежала на нём, выжатая как лимон, и лениво целовала его подбородок, шею, грудь — всё, до чего могла дотянуться.

— Прости, — прошептал Ильхом охрипшим голосом. — Я не знаю, что на меня нашло. Я… я потерял контроль.

— Не извиняйся, — пробормотала я, прижимаясь к нему. — Мне понравилось. Очень-очень. Твоя решительность, твоя… властность. Я не против повторить.

Пошевелилась, чувствуя своей влажной промежностью, как его член, ещё не полностью мягкий, снова начал наливаться кровью, приходя в готовность. Я ухмыльнулась.

На волне этого возбуждения, подогретого только что пережитым, во мне проснулось что-то давно забытое. Та прошлая версия меня — уверенная, дерзкая, знающая, чего хочет, и умеющая это брать. И давать.

Я сползла с его колен и опустилась перед ним на пол, между его ног.

— Юля? — в его голосе прозвучало чистое, неподдельное недоумение. Посмотрела на него снизу вверх, и в моём взгляде было столько вызова и обещания, что он замер.

— Не двигайся, — сказала строго, и это прозвучало не как просьба, а как приказ. — И больше никогда не сдерживайся в своих желаниях. Понял?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Ильхом пребывал в шоке.

Я обхватила его член ладонью. Он был горячим, тяжёлым, на его коже под моими пальцами пульсировали тёмно-синие феерии. Наклонилась и, не отрывая взгляда от ошарашенного лица мужа, провела языком по всей длине снизу вверх: от мошонки до чувствительной, тёмной головки. Иль вздрогнул всем телом и глухо застонал.