— У нас есть технология подкожного нанесения маркеров. Но используются только для идентификации — координаты, цифровой код, — задумчиво проговаривал Сар.

Я обрадовалась, но ненадолго. Ильхом, игравший моими волосами, хмыкнул: «Так метят только преступников, космическая. Рецидивистов и опасных элементов».

Что ж… Значит, моя жизнь на Кхаре будет без нательных рисунков. Без этой части меня. Легкая грусть только коснулась сердца, но развиться ей не дали. Меня мягко, но неумолимо перевернул на спину Саратеш, и в его глазах горел уже не научный интерес, а что-то первозданное и жадное. Ильхом присоединился, его ладонь легла на мое бедро, заявляя права. Разговоры закончились. Остались только мы — дыхание, смешанное в один ритм, шепот имен, пограничные ощущения, где заканчиваешься ты и начинаются они. Страсть, умноженная на троих, не делилась — она приумножалась, заполняя все до краев.

Но всему хорошему приходит конец. Наш короткий, яркий, исцеляющий отпуск закончился. В тот момент, когда флай взмыл вверх, оставляя под нами убаюкивающую зелень заповедника и сверкающие ленты источников, на меня обрушилась реальность — тяжелая, бетонная плита ответственности.

Впереди исследования с Эриком, которые пугали неизвестностью. Поиск третьего мужа и кипа анкет, в которых нужно увидеть не просто кандидата, а мужчину способного любить. Новое назначение для Ильхома, где ему придется вливаться в коллектив. Сложнейшие разработки Саратеша, требующие его полной погруженности и, значит, нашего терпения.

Страх сжал горло холодными пальцеми. Справимся ли мы?

А потом я посмотрела на своих мужчин. Ильхом пилотировал флай, его профиль был сосредоточен и спокоен. Саратеш что-то проверял на планшете, но его нога касалась моей.

И плита страха дала трещину. Нет, мы не просто справимся. Мы пройдем через это. Потому что самое главное у нас уже есть. Мы на одной волне. У нас есть эта странная, прочная, только наша любовь. Поддержка порой важнее, чем конечный результат. А идти вместе по одному пути куда важнее самой цели.

Юлия

Поток анкет, обрушившийся на меня после окончания судебного «иммунитета», не был просто потоком. Это было цунами! Лавина, которая не просто перегрела мой комм — она перегрела мне мозг. Не сотни — тысячи запросов. Устройство на моем запястье гудело и вибрировало так неистово, что через время я сорвала его, словно это была отрава. Бросила на стол, а сама отшатнулась, обхватив голову руками. Вибрации словно въелись под кожу, нарастая в такт панике, которая поднималась из самой глубины — холодной, липкой, знакомой.

Как выбирать? Как? Прошлый опыт на «Араке» кричал во мне тихим, пронзительным визгом. Тогда выбор был отчаянием. Тогда он привел к покушению на Ильхома, к аварии, в которой я могла распрощаться с жизнью, к Саратешу. И я очень боялась повторения истории.

Анкеты были просто списками, за которыми я не увидела саму сущность кхарцев. Теперь же списков было тысячи, а за каждым — судьба. Мой страх был не абстрактным. Он был конкретным: ошибешься — и принесешь боль. Не только себе. Мужьям тоже.

По утрам, пока дома стояла тишина, я пыталась разгребать этот цифровой хаос. Ильхом, к моей гордости и легкой грусти, стремительно устроился в академию полетов Алоры. Боевого адмирала с его опытом академия приняла с распростертыми объятиями. Он уходил рано, в его походке снова появилась та самая, давно забытая уверенность офицера. Но иногда, ловя его взгляд перед уходом, я видела в нем тень — не сожаления, а щемящей заботы. Он видел мою утреннюю бледность, мои глаза, уставшие от бесконечных строк биографий.

Саратеш же пропадал в своей новой лаборатории, заваленный не только военными заказами, но и своим личным крестом — тем самым экспериментальным источником на основе кристаллических решеток астралита. Даже будучи счастливым мужем, он не мог вытравить ненависть к системе. Его борьба была тихой, упрямой, фундаментальной. Он хотел не адаптироваться, а полностью сломать саму основу проклятой зависимости от энергополей женщин. И я его понимала, хоть и считала, что радикальные способы — чересчур.

Как-то вечером, глядя на его чертежи, я осторожно высказала мысль: а что, если не источник, а… транслятор? Что-то вроде микрофона, чтобы не генерировать энергию, а рассеивать ту, что уже есть? Я рассказывала о земных концертах, где один усиленный голос, может заполнить целый стадион.

Сар задумался, его острый ум схватил суть мгновенно, но тут же наткнулся на стену.

— Чтобы рассеивать — нужен донор, Ю. Кто-то должен транслировать. А наши женщины… — он не договорил, лишь махнул рукой. Я знала продолжение: кхарки жадные, изнеженные, заключенные в свои золотые клетки. Изобретение Сара было бы для них бессмысленной игрушкой.

А мой блог… Блог, который я вела с таким жаром, был криком в вакуум. «Единение» показывало просмотры — тысячи, десятки тысяч. Но ни лайка, ни комментария. Ни единого признака того, что мой голос долетает до чьего-то сердца. Тишина была оглушительной. И тогда меня осенило. Мне нужна не просто площадка. Мне нужен мост. Социальная сеть, где нет энергетических полей и иерархии, где есть просто кхарцы. Мужчины и женщины, которые смогут увидеть друг друга не через призму долга, а через призму интереса.

Идею мужья поддержали… словом. Но не пониманием.

— Зачем это? Что ты этим добьешься? — спрашивал Ильхом, потирая переносицу после долгого дня. В его голосе звучала не злоба, а глубокая, искренняя усталость.

— Индивидуальности! — распиналась я, размахивая руками. — Не просто «кхарка» или «кхарец», а личность! Со своими мыслями, фото, смешными видео с питомцами, с интересами и хобби…

— Думаешь, это будет иметь успех? Зачем им это? — вторил ему Саратеш, разливая по бокалам густой, пряный арос. Его взгляд был аналитическим, холодным.

— Вы не понимаете! Мне нужна обратная связь! Чтобы знать, что то, что я делаю, кому-то нужно!

— И для этого — целая сеть… — кивал Сар, и в его кивке читалось: «неоправданно сложно и дорого».

— Я до сих пор не могу понять, зачем ты выкладываешь столько личного, — бубнил Гросс, отводя глаза. — Мне даже в академии перепадают… взгляды. Завистливые. Это хвастовство, Юля!

— Сначала завидуют, а потом начинают хотеть того же! Это цепная реакция!

— Зависть ведет к ненависти и агрессии, Ю, — тихо, но твердо вступал Саратеш. Он тоже был на стороне Ильхома. — Мы это проходили.

— Мне нужна эта сеть, — стояла я на своем, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. — Помогите мне, пожалуйста. У нас же есть кредиты после суда с Боргесом!

— Юля! — стонал Ильхом, проводя рукой по лицу. Но в его глазах, усталых и любящих, я уже читала поражение. Он не устоит. — Ты же и так с утра до ночи…

— Ладно, — тяжело вздохнул Саратеш, ставя бокал на столик. — Я свяжусь с владельцем «Единения». От своего лица отправлю предложение. Договорюсь о встрече.

— Я тоже пойду! — выпалила я, распрямляя плечи.

— Нет! — рявкнули они в унисон, и в их голосе впервые за долгое время прозвучал не дискуссионный, а командный, оберегающий тон. Они боялись за меня. Это было ясно как день. Но я тоже боялась. Боялась задохнуться…

Ильхом был прав насчет занятости. К обеду от бесконечных анкет начинало кружить голову. Имена, лица, сухие списки достижений и генетических показателей сливались в серую, безликую массу. Я отбирала одну анкету из двух сотен не потому, что видела в кандидате что-то, а потому, что становилось стыдно отказывать всем подряд. Это был конвейер, а я — бракёр, у которого нет четких критериев, кроме смутного «нравится/не нравится» и шепота интуиции, который тонул в гуле усталости.

Единственной отдушиной был отбор фотографий для постов. Я публиковала их ежедневно. Ласковый снимок с Ильхомом, где он, смеясь, пытался убрать мою прядь волос. Горячий, постановочный, но оттого не менее искренний кадр с Саром у камина, где наши взгляды говорили больше любых слов. Просто луч солнца, пробивающийся сквозь штору и рисующий на полу теплый прямоугольник. Подписи были моими криками в тишину: о любви как выборе, о заботе как диалоге, об искренности как воздухе. Я пыталась быть маяком. Никому не нужным и одиноким.