По вечерам, когда мужья были рядом, а в доме стоял мирный гул их тихих разговоров или звуков голопроектора. А я рисовала. Не схемы в комме. Настоящие, бумажные скетчи будущей сети. Я не изобретала велосипед — я нагло копировала земные платформы, но каждая линия, каждый значок были наполнены такой тоской по дому, по нормальности, что сердце сжималось. Это был бизнес-план, пропитанный воспоминаниями.

Дважды в неделю я ездила в лабораторию к Эрику. Поразило появление там доктора Хэладара, главного медика с Елимаса. На мой осторожный вопрос, как женатый кхарец смог так легко перебраться, он пожал плечами: «Я муж лишь номинально. Супруга отпустила без сожаления. В обмен на будущие кредиты за участие в исследовании такой… уникальной особы, как вы». Его голос был ровным, профессиональным. И от этого было еще больнее. Противно! Кхарец был куплен, как вещь и использовался как источник кредитов.

В один из дней, когда меня сопровождал Саратеш, я снова завела речь о «микрофоне». Эрик загорелся, его глаза засверкали азартом ученого. Саратеш лишь закатил глаза, но в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка. Я знала — муж уже начал расчеты. Моя идея упала не на камень, а в плодородную, хотя и скептическую, почву.

А мое энергополе… Оно по-прежнему било рекорды. Концентрированное, объемное, яркое. Эрик с доктором Хэладаром списали это на расовую особенность и с упорством маньяков пытались понять механизм подзарядки. Я покраснела до корней волос, когда они однажды, сверяя данные, спросили, что именно я делала в ночь на такое-то число, когда график взлетел до небес.

Что я делала? Я теряла рассудок от удовольствия в объятиях своих мужей. Оказалось, что наш секс — это не просто близость. Это мощнейший энергообмен. Мое поле расцветало после наших ночей, а эмоциональный фон становился таким ярким и стабильным, что датчики сходили с ума.

Но эти же датчики бешено колыхались, когда в дом прилетал очередной робот-курьер со «знаком внимания». Драгоценные камни, инопланетные шелка, диковинные фрукты, изысканные безделушки… Все обезличенное. Просто дань ритуалу. Как галочка, что первый подарок доставлен.

— А что ты хотела? — спрашивал Саратеш, наблюдая, как я с раздражением отодвигаю коробку с очередным бриллиантовым гарнитуром. — У тех кандидатов, кого ты отобрала, нет доступа сюда. Они ухаживают, как умеют. Как принято.

У моих мужей, кстати, с этим тоже было не гладко. Ильхом как-то принес с работы огромный, невероятно красивый флорариум с светящимися цветами. Просто вручил его мне в прихожей, пробормотав что-то невнятное под нос и быстро ушел «проверить флай». Саратеш дарил украшения — просто застегивал браслет на моем запястье, как инженер фиксирует деталь. Их забота была искренней, но упакованной в неуклюжие, стандартные фантики кхарских традиций.

— Не знаю, чего я хочу, — вздыхала в ответ. — У нас не так…

— Сладкая, но ты не на Земле, — напоминал Сар мягко. — Кстати, а как у вас принято?

И я давала мужьям целые лекции: о свиданиях, о неловких признаниях, о смешных и глупых, но таких человечных способах выразить чувства. Ильхом хмыкал, не понимая. Саратеш качал головой, находя логические нестыковки. Мои земные романтические ритуалы были для них такой же экзотикой, как их феерии — для меня.

Так и жили. День — каждый в своем беличьем колесе обязанностей. Вечер — тихий ужин, попытки поговорить, которые часто разбивались о стену взаимной усталости. Ночь — единственное место, где мы находили друг друга без слов, где в жарких объятиях таяли все напряжение и непонимание. Это был наш остров, наш дом. Но с каждым днем я чувствовала, что остров становится тюрьмой

Я угасала. Рутина, это сладкое, безопасное однообразие, душило медленнее, но вернее, чем любая опасность. У меня была свобода выбирать платье. Выбирать блюдо на ужин. Выбирать из тысяч анкет. Но у меня не было свободы выйти на улицу и просто прогуляться. Не в женский центр под охраной. Не в лабораторию по графику. А туда, куда захочется. Почувствовать город, его шум, его жизнь. Залететь в кафе, где пахнет чем-то незнакомым. Затеряться в толпе на выставке. Услышать смех незнакомцев.

— Ты можешь сходить в женский центр, — предлагал Ильхом, видя мою тоску. — В выходные сопроводим…

— Это не то… — бубнила я, отворачиваясь к окну.

— Спортивный зал есть в цоколе, — поддерживал Саратеш, и его математический ум искал практичные решения. — Ты и так много выезжаешь, Юля. К Эрику. За покупками. На «Дни Встречи».

Я не могла объяснить. Не хватало не развлечений, а принадлежности. Я была не частью общества, а экспонатом в золотой витрине, за которой наблюдают, но не впускают.

И мужья все видели, замечали и расстраивались. Видели, как я сижу с коммом, создавая очередной пост, и хмурюсь не от концентрации, а от безысходности. Видели, как исчезает тот самый свет из глаз, который их так манил. И в один из таких вечеров, когда тишина за столом стала невыносимой, Саратеш громко, почти сердито хлопнул ладонью по столу.

— Ладно! Договорился. Встреча с главой «Единения» послезавтра…

Взгляд Ильхома был красноречивым — «сопротивлялся, но сдался». А у меня внутри будто лопнула дамба. Несвязный визг, смех, граничащий со слезами, вырвался наружу. Я прыгала вокруг них, целовала в щеки, в губы, в лбы. Это была не просто победа. Это был глоток воздуха. Шанс. Начало. Пусть супруги и смотрели на меня, качая головами, но в их глазах, поверх тревоги, уже плескалось то самое понимание. Они видели, как я оживаю. И ради этого света, пожалуй, были готовы пойти на многое. Даже на социальную сеть и внесистемный выход в город.

Юлия

На встречу с главой «Единения» я готовилась с дотошно. Ильхом, наблюдавший, как я мечусь между гардеробом и зеркалом, ревниво цокал языком. Сар хмурился, его молчание было красноречивее любых слов — он не понимал этого спектакля.

А для меня это и был спектакль. Премьера! Выход на сцену перед самым критичным зрителем. Каждая деталь — от складки на брюках до последней запятой в презентации — должна была кричать: «Я не дикая зверушка с задворок галактики. Я — сила. Я — предложение, от которого нельзя отказаться». Моя земная натура говорила, что внешность — это часть аргумента. Первое впечатление решает всё!

Утром я психовала по-черному. Сорвалась на Ильхоме, набросившись с едкой репликой, когда он лишь спросил, не забыла ли я планшет. Потом полчаса сидела у него на коленях, шепча «прости-прости-прости» в его шею, зацеловывая лицо и шею. Иль простил, конечно. Но в его объятиях, когда он наконец отпустил меня, была тяжесть. Его кхарский мир был миром однозначных приказов и ясных угроз. Мой — земным миром полутонов, намёков и пиара.

И хорошо, что сегодня меня сопровождал Сар…

Я облачилась в костюм-двойку темно-зеленого цвета. Свободные брюки-клёш скрывали дрожь в ногах, а облегающий жилет без намёка на блузку подчёркивал всё, что надо: не уязвимость, а уверенность. Сексуальность как фактор, а не просьба.

— А разве под это… — Сар потянул за ворот, заглядывая внутрь. Его ревнивый ум искал логику в декольте. — Не холодно?

— Нет, — отрезала я, отводя его руку. — Это модно. Такой… земной шик.

И тут же поникла. Земной… Проклятое слово. Я понятия не имела, что здесь носят на деловых переговорах. Длинные платья? Костюмы? Юбки? Надевать вечернее платье в два часа дня казалось абсурдом. Костюм же казался мне кольчужным доспехом. И чувствовала я себя в нем прекрасно и уверенно.

Аксессуары свела к минимуму: серьги-гвоздики, тонкая цепочка с подвеской от Ильхома, два браслета от Саратеша. Волосы собрала в высокий, тугой хвост. Ничего лишнего.

— Ты выглядишь слишком… эффектно, — прохрипел Сар, обвивая мою талию протезом. — Я буду ревновать. Сильно.

— Не будешь, — нервно хихикнула я, поправляя на его пиджаке несуществующую пылинку. — Мы идём на войну, а не на бал. В моей голове сейчас только цифры, интерфейсы и юзер-экспириенс. Никакого места для… постороннего.