— Ю… Ю-лья… — звал меня Энор, который восстанавливался быстрее, чем я. Его голос был хриплым, но в нём слышались паника и облегчение.

— Э… э… — всё, на что меня хватило. Язык был ватным.

Спустя время — а я не понимала, минуты, часы, сутки — меня обняли. Руки Энора дрожали, сил почти не было. Мужчина хрипел, что-то шептал, но слов не разобрать. Я же с трудом, но глаза открыла.

Мир предстал мутным, расплывчатым пятном. Но я могла определить черты лица, увидела глаза — зелёные, как ядовитый мох. И такие… знакомые. В них сейчас не было ни намёка на прежнюю холодную уверенность. Только страх, усталость и та же решимость выжить, что клокотала во мне. Любимые глаза? Нет. Сейчас не до этого. Сейчас эти глаза были глазами товарища по несчастью единственного живого существа в этой ледяной ловушке.

— Юля, — хрипел Энор, пытаясь привести меня в чувство. — Это газ… скоро пройдет…

— Где… мы? — ворочала языком. К горлу подкатил кислый комок, и я поняла — сейчас меня вырвет. И если меня не перевернуть на бок, то я захлебнусь. И вторая, не менее пугающая мысль, пронзила мозг: меня опять тошнит! На празднике я списала это на стресс и духоту. Теперь, в ледяном ужасе плена, эта мысль обрела новый, острый смысл. Беременность. Это не эйфория. Это ещё одна уязвимость. Ещё одна цепь, приковывающая меня к жизни и делающая её в тысячу раз ценнее.

Я не имею права умирать.

— Юля! — почти нормальным голосом прокричал Энор и… да, меня вырвало. Во рту кисло, позывы не прекращаются, а тёплая, отвратно вонючая рвота течёт по моему лицу и шее. Унижение было ничтожным на фоне животного страха захлебнуться.

— Вот так… — перевернули меня заботливые руки Энора, а я пыталась дышать и выталкивать языком изо рта жидкость. Не было стыда и стеснения, только примитивный ужас и жуткое осознание: я слаба. Я уязвима как никогда.

— Это… это странно, — меня нагнули, и стало легче. Не знаю, сколько меня рвало, но я уже видела хорошо и даже двигала руками и ногами. Слабо, но могла.

— Энор, — звала я мужчину. — Что…

— Тише, маленькая, тише, — меня вернули в нормальное положение, и Энор начал вытирать мне рот и шею краем простыни. Мокрые волосы липли к голой коже, а в помещении стоял кислый запах.

— Всё хорошо, слышишь? Всё нормально… — Энор лгал. И мы оба это знали.

— Где мы? — разглядывала комнату, больше похожую на трюм какого-то старого корабля или бункер. Стены из темного, грубого металла, одна дверь на большом засове. И таких засовов я не видела в Империи, ибо везде стояли либо раздвижные двери, либо обычные из пластика или дерева. И замки были, как правило, электронные на чипах или сканерах. Здесь же было примитивно и оттого ещё страшнее.

Посреди пустого тёмного пространства без окон по центру стояла кровать — шикарная, большая кровать, укрытая шёлковыми простынями алого цвета. Куча подушек, пышное одеяло, что уже было испорчено мной. Театральная, пошлая декорация для «любовного гнездышка», в котором должны были найти два трупа? Такой план?

И самое странное — я и Энор. Голые. Почему? Что было? Как мы сюда попали и кто нас раздел? Насилие или опьянение и секс я отрицала. И я, и кхарец были недееспособны какое-то время после газа. Я скрестила руки на груди, пытаясь хоть как-то прикрыться, но это жестом было бессмысленно. Стыд пришёл позже. Сейчас была только ярость и холод.

— Где мы? — утерла я слёзы злости и беспомощности, что бежали по щекам, подбородку и скатывались на голую грудь. — Я не могу нормально двигаться…

— Это газ, — сказал Энор и начал подниматься с постели. Он быстрее меня пришел в чувства и вернул себе способность двигаться.

Энор на нетвердых ногах поднялся и покачнулся. Его тело покрывалось мурашками от холода, тёмно-зелёные феерии то потухали, то вспыхивали ярко. И, судя по тому, как Энор схватился за голову, он был ещё совсем не в порядке.

— Космос! — выругался Новски и прошел к двери. Он подергал засов, но дверь так и не поддалась. — Неужели она посмела… Тварь!

— Я слышала голоса, — сказала я, поднимаясь повыше на подушках. Каждое движение словно меняло мир вокруг — кружились стены, кровать, одинокая лампа, силуэт Энора.

— Я тоже, — сказал Энор откуда-то из темноты. Его голос прозвучал глухо, обречённо. — Я тоже все слышал. И шансы у нас очень малы.

— Шансы на что? — пыталась восстановить картинку перед глазами, цепляясь взглядом за его силуэт, за единственную точку опоры в этом падающем мире.

— На выживание, — ответил он, и в его тихом голосе не было ни намёка на ложь или преувеличение.

Юлия

Холод был жуткий. Он просачивался внутрь, цепкими ледяными пальцами сжимая сердце и парализуя мысли. Я дрожала так сильно, что зубы выбивали дробь, отдававшуюся болью в висках.

— Холодно? — спрашивал очевидное Энор, прижимая меня к своей груди так крепко, будто пытался вдохнуть в меня своё тепло. Его голос был ровным, но под кожей, где пульсировали его феерии, я чувствовала дрожь, но не от холода, а от сдержанной ярости и страха. — Так не должно быть.

— Ты про свою суку-жену, что похитила нас и держит в этом холодильнике? — язвительно процедила я, но сарказм разбивался о ледяную стену реальности. Меня дважды вырвало желчью, горло горело, а мир уплывал в тёмные пятна, стоило мне попытаться встать. Теперь я была просто тряпичной куклой на его коленях, укутанной в вонючее одеяло.

— Про твоё состояние, — ровно ответил Энор, и это спокойствие бесило меня до слёз. Как он может быть таким собранным, когда мы оба голые, запертые и, возможно, обречённые?

— Всё нормально, — солгала я, хрипя. Если я положении, то тошнота, вроде как, явление нормальное. А вот обморок может быть из-за уровня сахара или голода. Я не ела с самого утра, волнуясь о празднике. В делах и заботах я пробегала весь день, а на торжестве — не успела, так как бегала от одного гостя к другому, чтобы уделить каждому внимание. Сколько времени прошло? Часы? Сутки? Время потеряло смысл в этой железной утробе без окон.

— Не нормально, — его голос стал твёрже, в нём прозвучала сталь. Энор притянул меня ещё ближе, и его губы коснулись моих спутанных волос. — Я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

— Как? — голос мой сорвался на надрывный шёпот. — Ты в таком же положении, как и я. Где мы? Почему помощи нет? Как твоя жена всё провернула? Что с остальными? — вопросы вырывались наружу, подпитываемые дикой тревогой.

Ильхом… О, Боже, Ильхом. Он сейчас сходит с ума. Он уже проходил через это. А Сар… Аррис… Мысль о мужьях была одновременно единственным лучом надежды и самым острым лезвием вины.

— Успокойся, — шептал Энор. — Мы выберемся.

— Мне бы твою уверенность, — я закрыла глаза, чувствуя, как слабость затягивает меня в тёмный, мягкий омут. Было так легко просто перестать бороться.

— Прости, — это слово прозвучало так тихо, так сокрушительно, что я открыла глаза. Энор прижался лбом к моему, и в его зелёных глазах, обычно таких холодных, бушевала буря из вины, боли и чего-то ещё, чему я боялась дать имя. — Это моя вина. Я не думал… не верил, что она способна на такое.

— Твоей вины нет, — попыталась я сказать, но слова повисли в воздухе. Какая разница, чья вина, когда мы тут?

— Я виноват, Юля. Ты не понимаешь.

— Объясни…

Энор откинул голову, обнажив горло, где феерии вспыхивали нервными всполохами. Он молчал, и в этой тишине, в его мучительном раздумье, я вдруг ясно осознала: даже сейчас, истощённая, плененная, голая, пахнущая рвотой, я любуюсь им. Ненавидела себя за это. Ненавидела Новски за то, что он всё ещё был прекрасен, как падший ангел в этой грязи. И всё равно… всё равно сердце сжималось от запретного, отравляющего чувства.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо. Но для меня эти три слова были громче любого взрыва.

Мир перевернулся от того, что эти слова были произнесены здесь, в этой ледяной могиле, где пахло смертью. И слова его прозвучали не как признание, а как… прощание.