— Мы… мы можем приготовить вам новые блюда, ещё не тронутые, — предложил бармен робко, его брови поползли к волосам.

— Нет-нет! За что уплочено, то всё проглочено, — отрицательно замотала головой жена, повторяя какую-то свою земную поговорку. — Просто упакуйте всё, и нам хватит.

Та-а-ак, она просто переселенка, — закипал я внутри, чувствуя, как по щекам разливается жар. Сейчас каждый в этом баре подумает, что я, Ильхом Гросс, недостойный муж, кормлю свою жену объедками. Просто прекрасно! Такими темпами Юля сама организует на меня новое покушение — от благородных защитников «оскорблённой госпожи».

Выйдя из бара, мы пребывали в совершенно разном настроении: я был напряжён, а Юля — смеялась, запрокинув голову, ловя лицом свежий ветерок. Ей было хорошо по-настоящему. Она что-то напевала под нос, бесцельно включала свою камеру, наводила её на деревья, на старинные фонари, на яркие клумбы, на мелькающие лица кхарцев, которые теперь шли по улице уже не так скученно. А я… я, как какой-то идиот, нёс в руках нелепый прозрачный пак с объедками.

— Иль, а там что? — вдруг оживилась Юля, указывая пальцем в сторону небольшого сквера с причудливой каменной скульптурой в центре. И, не дожидаясь ответа, она рванула вперёд, её белое платье мелькнуло между прохожими.

— Юля, осторожно! — бросился я за ней, но было поздно. Она, оглядываясь на меня, оступилась о неровный край плитки. Моя рука лишь махнула по воздуху. Но какой-то ушлый, длинноволосый кхарец, сидевший на скамейке, сработал молниеносно. Он вскочил и подхватил её под руку в последний миг, не дав упасть.

— Ох, извините! Спасибо! — схватилась Юля за его предплечье, её пальцы впились в ткань его простой рубашки. Кхарец был высок, с длинными тёмными волосами, собранными в хвост. И в тот момент, когда её кожа коснулась его, феерии на его висках и обнажённых предплечьях вспыхнули таким ярким, голубым светом, что у меня в глазах потемнело от ярости. А она, моя наивная космическая, продолжала, не отнимая руки: — Я оступилась, такое часто бывает. Спасибо вам большое!

— Юля! — рявкнул я, и мой голос прозвучал на площади нелепо и чересчур грубо. Во мне вскипела гремучая смесь: жгучая, слепая ревность, чувство собственной несостоятельности и дикий страх потерять контроль над ситуацией, которую и так еле сдерживал.

— А? Ой, Иль! — она наконец отпрыгнула от длинноволосого, как от раскалённой плиты, и вцепилась в мою руку, будто ища опоры. — Этот мужчина мне просто помог. Ты чего?

— Вам следовало бы вежливее говорить со своей женой, господин, — кинул неизвестный, окидывая меня холодным, оценивающим взглядом от макушки до ботинок. В его тоне звучало не просто замечание, а презрение. Презрение ко мне, к моей «недостойности». — Госпожа, если вы хотите подать жалобу на своего супруга за грубость, то я с удовольствием выступлю свидетелем.

— И я, госпожа, — раздался голос справа. Из-за спины длинноволосого вышел ещё один, постарше, с жёстким взглядом.

— И мое слово тоже будет иметь вес, — присоединился третий, молодой, с честолюбивым блеском в глазах.

Провал. Полный, оглушительный провал. Они увидели слабину. Увидели, как я «позволяю» жене бегать, как я «грублю» ей при всех. Для остальных кхарцев это был сигнал. Шанс выслужиться, получить доступ, заменить недостойного.

— Ч-чего? — не понимала Юля, её глаза метались между мной и тремя мужчинами, смыкавшими вокруг нас в полукольцо. Жена не видела подтекста, не видела охоты. Она видела только мою необъяснимую злость. — Ильхом?

Я заметил, как её губы дрогнули от обиды и растерянности. И это стало последней каплей.

— Я был слишком груб, моя госпожа, — процедил я сквозь стиснутые зубы, глядя не на неё, а в глаза длинноволосому выскочке. Прошлый Гросс, адмирал с «Араки», начал бы заискивать, молить о прощении перед супругой. Но увы, я теперь не он. Я — Ильхом. Её Иль. И я имел право злиться. Имел право защищать то, что моё.

— Иль, поехали, — Юля сама потянула меня назад, к улице, где стоял наш флай.

— Госпожа, вам нужна помощь? — не унимался патлатый, сделав шаг вперёд. Его феерии всё ещё горели ярко, подпитанные её прикосновением и её энергией, лившейся сейчас от волнения.

— Да вы с ума сошли что ли⁈ — наконец взорвалась и она. Растерянность сменилась праведным гневом. Юля крепче вцепилась мне в руку, становясь между мной и ними, маленьким, но яростным щитом. — Пошли, Иль.

— Вот это поворот! — прошипела она уже после, когда мы, наконец, вырвались из сквера и почти бегом зашагали к парковке. Её пальцы впивались мне в запястье. В её голосе не было страха. Была холодная, кипящая ярость. Но не на меня. На них. На эту дурацкую систему, которая в любой момент готова превратить простую помощь в политическую интригу, а ревность мужа — в повод для обвинения.

А я шёл рядом, стиснув челюсти до боли, чувствуя, как внутри воет и бьётся о решётку тот самый зверь, которого Юля же во мне и разбудила. И я изо всех сил удерживал его, потому что понимал — одна вспышка, один удар сейчас, и всё, чего мы добились за этот день, всё её маленькое счастье, рассыплется в прах.

Но, космос свидетель, удерживать зверя становилось всё тяжелее!..

Юлия

Весь путь до дома прошел в напряженной тишине. Ильхом злился, но не на меня, а на ситуацию. Я же пребывала в шоке от наглости тех кхарцев, которые посмели предложить мне «нажаловаться» на своего супруга за грубость. Знали бы они сколько я добивалась от Гросса такой «грубости», молчали бы! И дело вовсе не в том, что я извращенка и хочу, чтобы со мной муж был агрессивным. Просто я хочу рядом с собой личность, пусть даже с агрессией, гневом, порой криками и жестким противостоянием, но это будет… честно, искренне. А вот кхарское поклонение-раболепие мне совсем не по душе. Но об этом знает только Ильхом и даже несмотря на давление системы, он старается найти свою мужскую сущность.

Как только мы пересекли защитный контур дома, Иль совершил посадку и заглушил двигатели. Я наконец-то повернулась и взглянула на него.

— Я не собираюсь жаловаться, — сказала мужу, внешний вид которого оставался таким же напряженным.

— Знаю, — хмыкнул он невесело и растрепал волосы ладонью. Он откинулся на спинку сидения, потом глубоко выдохнул. — Как ты себя чувствуешь?

— Паршиво, — призналась. — Не из-за энергообмена, хотя чувствую слабость и сонливость, но не критично. А…

— Из-за ситуации, я понял, — кивнул Гросс. — Прости, я не мог сдержаться. Ты… Космос, ты вечно находишь приключения на свою упругую задницу, Юля!

В его голосе прорвалось отчаяние, бессилие и что-то ещё — что-то дикое и опасное. И в ответ на это «что-то» во мне, глубоко внизу живота, зародилось знакомое, извращённое возбуждение.

— Злишься на меня? Потому что я не кхарка? — спрашивала с осторожностью. — Хочешь, чтобы я сидела дома и украшала себя тоннами золота? Выпрашивала кучу кредитов на… Я даже не знаю на что! И выбрала себя много-много могущественных и богатых мужей?

И сразу же почувствовала крепкий захват, а потом Иль варварски перетащил меня на себя. Я завизжала, но не от страха. Уперлась руками в грудь Гросса и специально поёрзала на вздыбленном паху мужа. Странно, как легко и быстро его кресло отъехало назад, приняв почти горизонтальное положение.

— А может мне делать так?.. — я наигранно поднесла ладонь ко лбу, закатила глаза и простонала «ооох!», нелепо парадируя ту кхарку на площади.

— Не смей, моя космическая, — его голос прозвучал низко, хрипло, почти как рык. Руки впились в мои бока так, что стало больно. — Не смей!

— А то что? — уже серьёзно прошептала я, моё дыхание участилось. Весь день, вся эта ханжеская тишина, вся эта ложь давила на меня, и сейчас мне нужно было только одно — стереть этот день! — Иль, я так хочу…

— Что хочешь? — Ильхом понял мой настрой и в его глазах читалось то же желание, что и у меня — стереть все воспоминания от сегодняшних неурядиц и заменить их на более… яркие.