— А на твоей планете все следуют букве закона? — горько переспросил Энор. — Скорее всего, это теневики. Или наёмники с Яроса. Отбросы, кому в системе не нашлось места. Теневики — это те, кто не согласен с распределением ресурсов, с самой системой энергообмена. Их объединяет идеология несогласия. Их выслеживают, преследуют. А наёмники… — он помолчал пару секунд. — Это просто уроды физические и моральные. Заключённые, калеки, отверженные… У них нет идеологии, только ненависть к миру, который их отверг. Ни чести, ни кодекса. Только цена.

Табун ледяных мурашек пробежал по моей спине. Против системы можно бороться. Против отчаяния и всепоглощающей ненависти — почти невозможно.

— Но как Силия вышла на них? — прошептала я. — У твоей жены, оказывается, длинные руки.

— Не думаю, что это Силия, — покачал головой Энор, его взгляд снова устремился к лампе, но теперь уже с аналитическим интересом. — Кто-то ей помогает. Но кто? И знают ли эти ублюдки, кого они похитили? Знают ли они, что за тобой встанут Гросс, Алотар и клан Тан?

Это был важный вопрос. Страх — мощное оружие. Но мы не могли играть на нём, запертые здесь. Даже поговорить и переубедить нас отпустить возможности не было.

— Подсади меня, — сказала я твёрже, чем ожидала.

— Юля, это опасно. И я сейчас не об ударе током. Твой план… он безумен.

— У нас есть другой? Подсади.

Энор смотрел на меня секунду, затем беззвучно выдохнул и подставил согнутую в колене ногу, потом руку. Мы возились несколько неловких минут, пока я, ойкая и цепляясь, не взгромоздилась ему на плечи. Ситуация была до неприличия абсурдной: я, совершенно голая, восседала на шее одного из самых влиятельных кхарцев Империи, а он, тоже голый, удерживал мои ноги, стараясь не уронить. И я села на шею мужчине совсем не метафорически.

— Аккуратнее! — предупреждал Энор, когда я, тянувшись, пошатнулась.

Лампа была примитивной — обычный плафон, прикрывающий лампочку, ни болтов, ни заклёпок. Я попыталась провернуть его, затем потянуть на себя. Пальцы скользили по холодному, покрытому пылью стеклу.

— Они что, приклеили эту штуку? — прошипела я в бешенстве, царапая ногтями по краю.

И в тот миг, когда плафон наконец дрогнул и с неприятным скрежетом начал отходить, мир вокруг меня поплыл. Знакомый, ужасный приступ слабости и тошноты накатил волной. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Я почувствовала, как теряю опору, как тело становится ватным.

— Юля! — крик Энора прозвучал где-то очень далеко.

Я летела вниз. Успела услышать громкий удар, звон разбитого стекла и ощутить, как падаю не на холодный камень, а на что-то тёплое и упругое. Энор меня поймал? Или успел добежать до кровати?

Темнота не была мгновенной. Это было стремительное, беззвучное падение в глубокий, мягкий колодец, на дне которого не было ничего. Ни страха. Ни боли. Только тишина.

И где-то на самой грани, прямо перед тем, как сознание окончательно отключилось, я услышала приглушенный голос, полный паники:

— Юля! Держись! Очнись! Космос, пожалуйста… Не забирай у меня крохи времени…

Энор Новски

Мир сузился до размеров её хрупкого тела в моих руках. Юля была бледной, холодной, безвольной тряпичной куклой. Меня охватил ужас. Я не медик. Мой мир был построен из цифр, контрактов, алгоритмов и холодной стали власти. Мои знания о теле ограничивались тем, как сохранить его для бесконечных встреч и переговоров. В моём особняке был фикс последней модели, обновляемый ежегодно. Здесь же не было ничего, только железные стены, ледяной воздух, вонь отчаяния и тусклый свет одинокой лампы.

— Юля! — я хлопал её по щекам, и звук был слишком громким в сырой тишине.

Это не просто последствия газа, — думал я. Военно-медицинский усыпляющий состав давал слабость, головокружение, но не обмороки, не тошноту!

— Да что с тобой⁈ — сорвался я на крик. Хорошо, я успел отшатнуться к кровати, и Юля рухнула на матрас. А если бы ударилась головой о пол? Свернула шею? Моё воображение, всегда работавшее на стратегии поглощений, теперь с жестокой чёткостью рисовало картины её смерти.

— Ммм… — тихий стон. — Где…

— Юля, ты меня слышишь⁈

— Да, да… — она пыталась подняться, её тело не слушалось, но воля, та самая, железная, что так манила меня — уже возвращалась в помутневшие глаза. — Время… Надо…

Эта женщина… Она была не кхаркой. Каждый раз, ощущая её энергополе, я думал, что понимаю её силу. Я ошибался, сила была не в энергополе. Она была внутри, словно ядро раскалённой звезды. После похищения, в этом аду, я наблюдал за Юлей, как за феноменом. Она плакала. Дрожала. Говорила, что боится. Падала в обморок. Но каждый раз, каждый космос раз, она поднимала голову! Моя маленькая красноволосая воительница не гасла. Она тлела, а потом вспыхивала снова, даже ярче.

Я думал, Юля сломалась, когда Силия объявила нам приговор. Но моя девочка просто села, ушла в себя. И я видел в её глазах не капитуляцию, а перезагрузку, переоценку всех ценностей. И потом Юля встала, начала искать выход там, где его не было. Бросила вызов не только системе, традициям, всей Империи — сейчас Юля бросала вызов самой смерти. Голая, грязная, обессиленная, с трясущимися руками… Богиня, я буду дураком, если не женюсь!

Рядом с ней я чувствовал себя… трусом. Тупым, изнеженным продуктом системы, который привык побеждать деньгами и влиянием, а когда их отняли, оказался беспомощным. Без неё я бы уже сдался, признал поражение. Но Юля верила — слепо, иррационально, с упрямством полевого цветка, пробивающего камни. И эта вера была заразной. Я не мог позволить себе сломаться, пока эта женщина смотрела на мир с вызовом.

— Энор, надо всё подготовить, — её шёпот был слабым, но в нём слышалось напряжение. Она сидела у меня на коленях, закутанная в вонючее одеяло, зубы её выбивали дробь. Мне, полностью «заряженному» кхарцу, было леденяще холодно. Ей, землянке, должно быть в тысячу раз хуже.

— Лежи! — приказал я и тут же осекся. Приказывать женщине… ЗАПРЕЩЕНО! Это было в крови, в костях, в каждом законе Империи. Но Юля даже не поморщилась, она просто приняла это как часть реальности. И я вспомнил Гросса и Алотара, их свободу с ней. Они приказывали ей? Командовали? Или их «приказы» были другой формой заботы, которую она позволяла, потому что доверяла?

— Надо разобрать кровать, — она говорила отрывисто, уже вылезая из одеяла. — Совсем. Устроим хаос. Они зайдут, а мы — по углам. С палками.

— С какими палками? — мой мозг, настроенный на многоходовые финансовые схемы, отказывался воспринимать эту примитивную, дикарскую логику.

— Балки от кровати, — она поднялась на локтях, и её красные волосы, грязные и спутанные, рассыпались по бледным плечам. В этот миг я с такой силой захотел оказаться с Юлей не здесь. Чтобы над нами не висела тень смерти. Чтобы она улыбалась мне так же сонно, прикрывая грудь, от нежности, а не от холода.

— Ты хочешь сделать дубинки? — до меня наконец дошло. Это было настолько просто, что граничило с безумием. — Откуда у тебя такие… идеи? Нет, если выберемся, ты точно станешь моей женой!

— О-о-о, — она слабо воскликнула, и в уголок ее рта дернулся. — Так уверен в себе?

— Да. Все земляне такие… изворотливые? — я попытался перевести тему, отогнать навязчивый образ.

— У нас говорят: хочешь жить — умей вертеться. Сейчас бы это очень пригодилось.

— Хорошая поговорка для мужчин. Ваш мир… должно быть он очень жесток к женщинам.

— Он жесток ко всем — и к мужчинам, и к женщинам, и к детям. Но… я скучаю по дому, — её вздох был полон такой тоски, что сжалось моё сердце. — Очень…

Юля села, и вдруг её рука вцепилась в горло, а зрачки расширились.

— Что? — я подскочил, хватая её за плечи. — Юля?

— Мне кажется… — она прошептала так тихо, что я едва расслышал. — Думаю, я беременна.

Воздух вырвался из моих лёгких. Мир, уже перевернувшийся, теперь не просто рассыпался — он испарялся, оставляя после себя только этот шёпот в темноте.