Кстати, Ильхом начал привыкать. По-настоящему. Все наши прошлые отношения строились на вечном бегстве, неопределённости, драме и внешних угрозах. Сейчас же мы нашли, наконец, почву под ногами и стали… собой. Нормальными в хорошем смысле этого слова.

Днём Ильхом был моей скалой, моей опорой и, как ни странно, самым терпеливым мужем. Он наблюдал, как я ломаю стерильные каноны, и не просто позволял — он интересовался. Гросс трогал ткани, нюхал «странные» диффузоры под заказ, вникал в логику расположения вещей. Его поддержка была ненавязчивой, но абсолютной: крепкая рука, подхватывающая тяжёлый горшок, молчаливый кивок, его спокойное присутствие, которое само по себе делало пространство безопасным.

Но ночью… Ночью он сбрасывал кожу осторожного адаптанта. Мой адмирал Ильхом Гросс раскрывался окончательно, становясь тем, кем, видимо, всегда был в глубине души под гнётом кхарских условностей: смелым, властным, невероятно чувственным мужчиной, который знал, чего хочет, и не боялся этого просить.

Это не была грубость или причинение боли. Это была уверенная, захватывающая сила. Ильхом наконец-то отбросил мысли, что должен лишь «обслуживать» источник. Теперь его заботило наше удовольствие.

Он говорил. Шёпотом, хрипло, прямо в ухо, слова, от которых по коже бежали мурашки:

— Повернись. Дай мне увидеть, как ты кончаешь…

— Моя. Скажи, что ты — моя, Юля!

И в его словах не было неуверенности, только утверждение и жгучее желание. Ильхом научился доминировать без страха, что его сочтут грубым, нарушающим запреты и устои. Я была его Юлей, и наши правила писались нами самими на тёплой простыне. Это было потрясающе. Освобождающе! Это делало наши дни ещё более спокойными, потому что мы знали, какая глубокая, животная страсть ждёт нас с наступлением темноты.

Однажды вечером, после жаркого секса, Ильхом, всё ещё тяжело дыша, протянул мне небольшую, но ощутимо тяжёлую коробку. Муж нервничал — было видно по напряжённым мышцам челюсти и плечам.

— Обычно дарят… украшения. Или платья. Или камни. Или парфюм. Но я подумал…

В коробке лежала кхарская камера. Не встроенная в комм игрушка, а профессиональный, сложный аппарат для фото- и видеосъёмки, с набором линз и продвинутой стабилизацией. Качественная, дорогая вещь.

Подарок не кхаркой жене по правилам, а мне. Юле-документалисту. Юле-блогеру. Ильхом видел мои метания, мою нерешительность, и вместо того, чтобы отмахнуться, он вручил мне инструмент.

— Чтобы ты начала делать то, что вернет тебе… себя. Частичку твоего прошлого, — только и сказал Иль, не глядя в глаза. Я взяла камеру, и комок подступил к горлу. Это был самый пронзительный жест понимания за весь месяц. Теперь она лежала у меня в кабинете и напоминала мне о моей мечте. Однако… Прикасаться к камере, настраивать — легко. Нажать кнопку записи и начать говорить с целой враждебной империей — невыносимо сложно.

Но в быту я стала почти виртуозом. Я научилась управлять всем: от кухонного репликатора до сложной системы «умного дома». Я могла заказать что угодно через комм, освоила «Единение», научившись отличать указы от сплетен. Вела переписку с Эриком, который месяц ворчал о переезде из столицы и новой лаборатории на Харте; с Тарималем, который был всегда рад меня слышать и спрашивал, как там Гросс; и с Хатусом, который слал в основном смайлики и спрашивал, как я и моя новая жизнь на другой планете.

Анкет не было — мой временный иммунитет работал. Только редкие, наглые петиции о браке. Я их намеренно просматривала и каждый раз, перед тем как удалить очередной запрос от незнакомца, в груди сжималось что-то холодное. Я выискивала. Бессознательно. Один единственный запрос, одно имя — Саратеш Алотар.

Увы. От моего беловолосого Сара не было ничего. Ни петиции, ни сообщения. Только тишина.

Месяц пролетел как один длинный, тёплый, наполненный смыслом день. Крепость была отстроена. Наш дом был наполнен светом, странными, немыслимыми для Кхар вещами, любовью, спокойствием и пониманием.

И сейчас, глядя, как закатное солнце Харты окрашивает нашу пёструю гостиную в жидкое золото, я чувствовала не страх, а тихую, железную уверенность: что бы ни ждало нас снаружи, сюда, в эту нашу крепость, мы будем возвращаться вместе.

Ильхом Гросс

Юля сидела на мне полностью обнаженная. Утренний свет просачивался сквозь шторы и рассеивался, красиво играя на ее хрупком и соблазнительном теле. Она двигалась на моем каменном члене ритмично, упираясь ладошками мне в грудь, тяжело дышала, стонала, но глаза ее горели дикой жаждой. Моя жена, моя космическая, была голодна. И предметом ее голода был я. Это заводило, грело, это давало мне столько сил, что я буквально был готов на все. На все ради нее, ее взгляда, поцелуя, прикосновения!

— Я сейчас… — хрипела Юля, а я чувствовал, как стенки ее влагалища начинают сжиматься.

Я не дал ей договорить. Впился пальцами в её узкую талию, притянул к себе, нагнул и захватил её губы в тот самый миг, когда из её горла вырвался крик. Я забирал её оргазм себе, впитывал его, как сухая земля — первый дождь. А потом начал двигаться сам. Уже не ритмично, а яростно, глубоко, вколачиваясь в её трепещущую влажную плоть. Её стоны, её плач, её ногти, впивающиеся мне в плечи — всё это было топливом. Я кончил с низким, животным стоном, изливаясь в нее.

Жену я не отпустил. Так и остался внутри, прижав её к себе, чувствуя, как наши сердца колотятся в унисон, а смешанный запах пота, секса и её кожи — это единственный запах рая для меня.

Юля была… не кхаркой. И в этом был ключ ко всему. Жена подпускала меня ближе, чем позволяли любые границы. Не раз в неделю для церемониальной «подпитки», а каждое утро, день, вечер, ночь. Сначала я был осторожен, помня обязательные лекции по отношениям в клане и с кхарками — никакой нагрузки, только расслабление; важны желания женщины, их комфорт, удовольствие, здоровье. С Юлей эти догмы рассыпались в прах.

Мы могли заниматься сексом не только в спальне, но и в душе, в ванной, в кухне, на столе, на ковре, в гостиной, во флае. Ох, а какие позы она предлагала, как отдавал мне себя — это не просто секс, а настоящий животный трах. И дело не только в месте и позах, но и в самом поведении девушки. Жена почему-то любила, когда я… груб.

— Это ты по меркам Кхара груб, а по меркам земли — просто милаш, — говорила Юля и начинала меня «учить». Обучение было не только сексу и техникам. Это было раскрытием моей натуры, тем потаенным желаниям и агрессии, что я даже не мог взрастить в рамках стандартного кхарского брака.

Я помню, как впервые повысил на неё голос от раздражения, ожидая упрёка. Понял — настолько расслабился, что прикрикнул на Юлю. Ожидал обиды, слез, приказа выйти вон, но…

— Наконец-то! — рассмеялась Юля. — Ты как нормальный человек! Извини, я постараюсь так больше не делать.

И этой фразой она обесточила все мои страхи и ярость.

Юля откапывала во мне того мужчину, которого я сам похоронил под грудой правил: дикого, властного, жаждущего. Жена не просто разрешала — она хотела, чтобы я доминировал. Чтобы хватал её за волосы, когда входил сзади. Чтобы прижимал к стене и удерживал ее руки. Чтобы говорил, что она — моя. Чтобы оставлял засосы на ее шее, помечая. И да, в Империи это считалось «низко». Но, космос, это было так сладко! Так по-настоящему!

Я чувствовал не просто ценность ресурса. Я чувствовал мужественность. Быть не приложением, а участником, творцом этого безумия опьяняло. А когда Юля опускалась на колени и брала мой член в рот, смотря снизу вверх своими огромными глазами… в эти моменты я готов был абсолютно на все.

— Иль, о чем думаешь? — Юля подняла голову с моей груди, коварно улыбнулась и поерзала. Мой член снова наливался силой, и я знал — будет еще второй заход. Юля — настоящий генератор не только энергии, но и секса, любви, смеха и… и безумных идей.

Что эта женщина сотворила с домом, словами не передать! Поначалу я был в шоке. После смирился, видя, как Юля радуется фигуркам на полочке и пустым керамическим горшкам с разноцветными узорами. Я не понимал, но молча делал все, что она пожелает.