Два лёгких корвета выдвинулись вперёд. Все системы заглушены до минимума. Посадка была работой ювелира: минимум вибраций и шума. Внизу, в гигантском, полуразрушенном ангаре для грузовозов, зияла чёрная пасть открытого шлюза. Внутри, словно брошенные игрушки, стояли два корвета старой модели без опознавательных знаков.

— По моей команде, — мой голос прозвучал в шлемофонах отряда как удар метронома. Я натянул маску — последний элемент герметизации, превращающий лицо в безэмоциональную маску из чёрного композита.

— Штурм. Захват ключевых точек. Противники предположительно — наёмники, численность неизвестна. По возможности брать живыми. Сопротивление — ликвидация. Приоритет — поиск и эвакуация гражданского лица.

Я вышел из «Стилета» первым. Холодный воздух ударил в броню, но система обогрева моментально парировала удар. За мной, нарушая боевой порядок, высыпали Сар и Аррис. От Сара ещё могла быть польза — его сканер и технический анализ. Аррис был обузой. Но он был таким же мужем и другом. И теперь мне приходилось держать в голове не только оперативную карту, но и расположение двух неподготовленных гражданских лиц.

— Списанные «Седьмые-двадцать первые», — хрипло доложил в канал Хатус, уже осмотрев корветы в ангаре. — Сняты с патрульной службы внутри Империи пять лет назад. Серийные номера стёрты.

Я двигался впереди, и каждый шаг, каждый взгляд на периметр, каждый жест рукой для указания направления — всё это было мышечной памятью. Десятки, сотни таких высадок. Рядом, закрывая мою спину и фланги, чётким каре двигались бойцы «Пепла». Я ловил краем глаза знакомые позы, отточенные движения Тарималя. Мы были единым организмом.

— Южный сектор, чисто, — отчиталась третья группа.

— Восточный. Корветы обезврежены. Силовые установки деактивированы. Чисто.

— Север. Обнаружен флай, последняя модель. Установлена глушилка. Доступ заблокирован.

— Запад. Спуск на нижние ярусы. Следы на полу. Много. Глубина.

Я оставил одну группу контролировать ангар и подходы. Остальных троих повёл за собой вниз. Стальные лестницы, пыльные переходы, коридоры, освещённые аварийными лампами.

Мы спускались.

Метр за метром. Этаж за этажом. Воздух становился холоднее, гуще.

На третьем ярусе мы наткнулись на лагерь. Импровизация нищеты и расчёта: сгнившие ящики как стол и стулья, разбросанное примитивное оружие, тусклая лампа, питаемая от шипящего мини-генератора. И… одежда.

Ворох изумрудной ткани. Её платье. Порванное. Рядом — коммуникатор, разбитый экраном в паутину трещин. Одна блестящая туфелька, лежащая на боку.

В глазах — короткая, яркая вспышка. Не ярости, а холодной, белой пустоты. Затем мир вернулся, но изменился. Я перестал быть кхарцем. Адмиралом. Мужем. Я стал функцией. Кровавым охотником.

Я взял след.

Мой бластер — не шприц-дротиком, а полноценная боевая модель — стал продолжением руки. Я двинулся вперёд, и «Пепел» растворился вокруг меня, становясь моей тенью, моими глазами по бокам, моей защитой сзади. Шаг в шаг. Беззвучно.

Спуск.

В узком коридоре — двое. Прижались к стенам, услышав нас. В руках — бластеры кустарного производства. На лицах — грязные платки. Никакой брони.

Дилетанты.

Два почти неслышных выстрела позади меня. Два тела осел на пол. «Пепел» сработал на опережение. Спасибо им, так как у меня в руках было оружие убийства, а не усыпления. И в тот миг я бы выбрал убийство.

Дальше — сцена абсурда. Ещё трое наёмников. И между ними, на полу, — Силия Новски. Без сознания, костюм в пыли, причёска растрёпана. Над ней склонился один из ублюдков.

Три выстрела. Три тела рухнули. Я переступил через них, не глядя. В нише, прислонённый к стене, сидел Энор Новски. Голый. На плече — страшный, оплавленный ожог. Глаза закатились, голова бессильно упала на грудь. На предплечье — парализатор, но не наш, не военный. Кустарный.

— Всех под стражу. Обезвредить, зафиксировать, — отдал я приказ.

— Даже… госпожу? — в канале прозвучал вопрос, в котором была вся привычка к вековым законам.

— Да, — ответил Саратеш вместо меня, и его голос был ледяным. — По личному приказу Императора. Санкция 654−09–419. Сопротивление приравнивается к государственной измене.

Я сглотнул. Если у Сареша были на руках такие полномочия… цена разговора с отцом была заоблачной. Чем он расплатился? Душой? Свободой? Будущим? Твою мать, Сар!

— Кровь! — шипящий, полный ужаса шёпот Арриса вернул меня в реальность.

Охота не была закончена.

Дальше по коридору, в пыли, отчётливо виднелись маленькие, изящные отпечатки. Следы от босых ног. Я узнал их с первого взгляда. Юля… Она и дома вечно скидывала туфли, топоча босыми пятками по холодному полу. Но рядом с отпечатками… были кляксы. Тёмные, почти чёрные в тусклом свете.

Кровь.

Мои движения стали быстрее, точнее, жёстче. Я уже не шёл, почти бежал, летел. За спиной чётко звучали шаги «Пепла». Сар и Аррис отставали, их дыхание в наушниках было частым, сбивчивым.

Нет.

Нет.

Нет.

С каждым шагом, с каждой новой кляксой на полу, внутри меня отмирало что-то живое. Потом следы смешались, превратились в полосу, словно её тащили. Или Юля ползла… Следы упирались в открытую, тёмную дверь.

Время остановилось. Звуки исчезли. Остался только я, полоса крови на полу и чёрный прямоугольник двери.

— Все. Стоп. Прикрыть выход. Никого не пускать, — мой собственный голос прозвучал для меня чуждо.

Я вошёл.

Темнота. Запах металла, пыли и сгнившей древесины. И тут же — движение. В углу.

Свет из коридора выхватил её.

Юля.

Моя космическая.

Бледная. Кожа отдает в синеву. Губы в кровоподтёках и укусах, запёкшаяся алая дорожка струилась из уголка рта. Волосы, её огненные волосы, были тёмными, слипшимися, спутанными. На Юле болталась огромная, чужая, грязная куртка. Но это были мелочи. Детали.

Глаза.

Вот что остановило моё сердце. Глаза, в которых всегда горел озорной, яростный, живой огонь, теперь были пусты. В них не было узнавания.

Юля с трудом вскинула руку. В пальцах — бластер. Кривая и одичалая улыбка исказила её окровавленное лицо. Юля на краю пропасти. Выстрелит — и полетит в бездну.

Вспышка. Удар в грудную пластину брони, глухой, раздающийся по всему телу. Боль — тупая, ноющая.

Ещё выстрел.

И ещё. Каждый луч, неспособный пробить мою броню, прожигал её через слой композита, словно раскалённый гвоздь.

Так больно. Так… хорошо.

И с каждым этим бесполезным, отчаянным выстрелом, во мне происходило чудовищное, необратимое оживление.

Юля боролась даже здесь, даже сейчас, даже не видя меня. Она не сломалась. Моя космическая сражалась до последнего вздоха, до последнего заряда.

Сухой щелчок.

Юля всё ещё сжимала бесполезный ствол, её палец судорожно дёргал спуск. Из груди вырвался хрип, больше похожий на стон раненого зверя, чем на человеческую речь:

— Гори… в аду…

Я сделал шаг вперёд. Броня скрипела. Я опустился перед женой на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне, чтобы она, если сможет, увидела.

— Уже сгорел, — сказал я.

Медленно, чтобы не спугнуть, поднял руки и снял маску. Холодный воздух ударил в лицо. Я смотрел прямо в её безумные, невидящие глаза.

А потом… её глаза закатились, тело обмякло, и Юля беззвучно рухнула вперёд. Я поймал жену на лету, прижал к броне.

— МЕДИКА! СЮДА! СЕЙЧАС! — взревел я, нарушая дисциплину и подвергая операцию провалу.

— ВСЕ КОРИДОРЫ ОТКРЫТЬ! ГОТОВИТЬ КАПСУЛУ! ЖИВУЮ! ЕЁ НУЖНО ДОСТАВИТЬ ЖИВОЙ!

Я поднялся, держа её на руках. Хрупкая, лёгкая, окровавленная ноша.

Моя вселенная.

Юлия

— Ты не такого купил! — шёпот Ильхома был похож на ворчание медведя, которого разбудили посреди зимы.

— Да такого! — нервно парировал Саратеш. В его голосе слышалось редкое для него смущение.

— Болва-а-а-аны! — простонал где-то рядом Аррис. — Это же моффис, а не замкор!