— А если я скажу, — прошептала, выключая комм и отставляя камеру в сторону, — что в пределах этих стен нет системы. Здесь есть только мы. Ты можешь быть просто собой. Делать всё, что захочешь. И не будет ни осуждения, ни криков, ни наказаний. Только я. И ты. Отпустишь себя? Отбросишь условности?

Сар гулко сглотнул и неуверенно кивнул. Он смотрел на меня, как на инопланетянку, коей я и являлась. Но в его серо-стальных глазах, в этих ромбовидных, гипнотических зрачках, было столько невысказанной нежности, столько накопленного тепла и тихой, почти болезненной радости, что у меня перехватило дыхание.

— Чего бы ты хотел, Саратеш? — прошептала, и мой голос просел, стал низким, тягучим, тёплым, как мёд. Я почувствовала себя демоницей-искусительницей и это чувство было сладким и пьянящим.

— Тебя, — выдохнул он, прикрыв глаза, будто признание было пыткой. — Хочу… как в ту ночь. Но по-другому. Когда ты была пьяна… а я струсил.

Я поняла Сара сразу. Мы оба жалели о той ночи. О том, что всё пошло не так.

Решения созрело мгновенно. Я привстала, перекинула ногу через его бёдра и оседлала своего второго мужа, устроившись лицом к нему. Руками впилась в его плечи, чувствуя под пальцами контраст — тёплую, упругую мышцу с одной стороны и прохладный, идеально гладкий полимер протеза с другой. Посмотрела в его горящие, полные шока глаза и придвинулась ближе, так что наши грудные клетки почти соприкоснулись. Мои руки поползли по его шее, пальцы скользнули по ключицам, изучая рельеф. Я чувствовала, как возбуждение накрывает с головой, а по спине прошёл табун мурашек. Мои соски затвердели до боли, и через тонкую ткань платья это было очевидно.

Саратеш сглотнул, его взгляд упал на мою грудь, на голые ноги, на подол, съехавший вверх от позы, обнаживший верхнюю часть бёдер. Его дыхание стало рваным, прерывистым. Феерии на висках и на живом запястье вспыхнули ярким, серебристо-голубым светом, их пульсация участилась, сливаясь с ритмом его сердца.

Спрашивать ещё, чего он хочет, было бессмысленно. Всё было написано на его лице, в расширенных, почти чёрных зрачках, в напряжении каждого мускула. Я сама наклонилась и ощутила его дыхание на своих губах — сладковатый запах электронных испарений и терпкие пары ароса. Меня накрыло воспоминаниями, но теперь я знала — всё будет иначе. Мы были оголены в своих чувствах, и оба понимали — это не игра, не опьянение, не попытка просто утолить голод. Это наше начало.

Я коснулась его губ первой. Нежно, почти невесомо. И в этот раз Сар ответил. Не оттолкнул. Его губы дрогнули, затем приоткрылись. Его руки — одна живая, одна искусственная — легли мне на талию, сначала неуверенно, потом крепче, притягивая.

Поцелуй углубился. Губы Саратеша стали влажными и жадными. Я почувствовала прикосновение его языка, и в ответ коснулась его своим. Из горла Саратеша вырвался низкий, сдавленный стон, звук такой голодный и ранимый, что у меня всё внутри сжалось и тут же расплавилось. Промежностью я ощущала твёрдый, напряжённый бугор его члена, упиравшийся мне в лоно.

— Какая же ты сладкая, — прохрипел Сар, его искусственная рука твердо удерживала меня за талию, а живая скользила по моему бедру, подолу платья, его пальцы впились в плоть с такой смесью осторожности и жадности, что я закатила глаза.

Я оторвалась от его губ, чтобы перевести дух. Сама огладила его лицо, скулы, зарылась пальцами в его белоснежных волосах и слегка потянула, запрокидывая его голову. Он застонал снова, и этот звук был лучше любой музыки.

— Почему ты позволяешь… такое? — Сар переместил руку мне на шею, его большой палец провёл по засосам, оставленными Гроссом. — Тебе приятно, когда так… помечают?

— Да, — выдохнула я, и моё недавнее возбуждение на миг перебил острый стыд. Я сижу в откровенной позе на втором муже, мои трусики насквозь мокрые, а мы обсуждаем следы от секса с первым мужем. Это новое, дикое, сводящее с ума ощущение от многомужества, но…

Разве не об этом ты утайкой мечтала когда-то, на Земле? О сексе без границ, о свободе, об экспериментах? — шептал внутренний голос. Раз уж я в такой ситуации, может, стоит отбросить стеснение? Мечты о двух мужчинах, об альтернативном, жадном сексе теперь могли стать реальностью на совершенно официальных основаниях.

— Как Гросс… это допускает? — хрипел Сар, целуя каждый засос, каждый синяк на моей шее и ключицах, словно пытаясь стереть их, излечить.

— Не думай сейчас о нём, Сар, — просила я, сама касаясь его губ. — Думай о том, чего хочешь ты! Прямо сейчас. Только ты.

— А ты? — пребывал в растерянности мой второй супруг и его руки слегка подрагивали

— А мне уже очень, — поцелуй в уголок его рта, — очень хорошо. В твоих руках так нежно, так сладко, Саратеш…

— Я точно умер, и меня забрала Кхар, — выругался Сар сдавленно. И вдруг его руки — обе, и живая, и искусственная — подхватили меня под бёдра и под попу. Он поднялся с дивана, держа меня на весу, так легко, будто я совсем ничего не весила. — И если я сейчас отнесу тебя в спальню, то…

— У нас будет очень жаркая ночь, — промурлыкала ему прямо в ухо, обвивая его шею руками, и рассмеялась, когда он почти бегом рванул в сторону лестницы.

Юлия

По дороге мы не переставали целоваться. Это были голодные, влажные, небрежные поцелуи, прерываемые его шагами и моими вздохами. Он нёс меня как сокровище, и в этом было что-то невероятно возбуждающее.

В спальне Саратеш спустил меня с рук так осторожно, будто я была хрустальной вазой, способной разбиться от малейшего неверного движения. Но в его глазах бушевала настоящая буря — голод, страх, нежность, невыносимое желание.

Я решила не медлить. Не отрывая взгляда от Сара, я подняла руки и медленно стянула платье. Сначала обнажились плечи, ключицы. Потом — грудь: полная, тяжёлая, с тёмно-розовыми, набухшими сосками, которые тут же ощутили прохладу воздуха. Ткань скользнула по талии, по бёдрам и упала на пол бесшумно. Я осталась перед вторым мужем только в крошечных, чёрных, уже промокших насквозь трусиках.

Саратеш замер. Его дыхание сорвалось на прерывистый хрип. Он пожирал меня глазами, и в его взгляде не было осуждения, не было холодной оценки. Был восторг. Шок. Жажда.

Я подошла к нему вплотную, и сама начала его раздевать. Мои пальцы дрожали, когда я расстёгивала пуговицы его простой тёмной рубашки. Он помогал, скидывая её с могучих плеч. Потом — пояс, застёжка брюк. Когда он стоял передо мной в простых серых боксёрах, я впервые смогла рассмотреть его тело при свете.

Это… Не просто феерии, светящиеся ровным серебристым светом на груди, животе, руках. Следы от ожогов и сотни шрамов — длинные, короткие, тонкие белые ниточки и грубые, багровые следы. Особенно много их было вокруг места соединения протеза с живым плечом. Следы боли. Следы отчаяния. Следы того, как его собирали заново.

— Я… можем выключить свет? — просил Саратеш, смущаясь своего вида.

— Нет, — вцепилась я в его предплечья. Провела ладонями по рукам и после надавила ладонью ему на грудь, заставляя сделать шаг назад, к кровати. — Ложись.

Он послушно лёг на спину на прохладный шёлк простыней. Через тонкую ткань его боксёров отчётливо вырисовывался мощный, длинный контур его члена. Он был в напряжении, и ткань едва сдерживала его.

Пожирая его взглядом, я медленно огладила себя руками: провела ладонями от шеи к груди, задержалась на сосках, оттянула их, чувствуя, как острый спазм удовольствия бьёт прямо в низ живота. Потом повела руками ниже, по животу, к лобку, где чёрная ткань трусиков уже была полностью влажной. Зацепила большими пальцами за резинку и, не сводя с него глаз, медленно, с мученическим сладострастием, стянула их с себя.

Я стояла перед Саратешем полностью обнажённая. Влага блестела на внутренней стороне моих бёдер. Воздух пах мной — возбуждённой, готовой, жаждущей.

— Космос… — сдавленно выдохнул Сар, его искусственная рука впилась в простыню.