— Чего ревёшь? — его голос прозвучал резко, но без привычной колкости. Скорее с недоумением.

— Придурок! — вырвалось у меня само. Я не хотела уезжать и оставлять Саратеша здесь одного, в этом жутком, мрачном, бездушном склепе, наедине с его призраками и ненавистью.

Сар промолчал. Только плечи его напряглись под тканью рубашки, а пальцы живой руки слегка задрожали на стекле стакана. Он злился? На меня? На ситуацию?

— Что… что выяснили? — перевела я тему, хватая свой бокал и осушая его одним глотком. Кашель вырвался сам, слёзы выступили на глаза — теперь уже от алкоголя.

— Утром я отвезу тебя к зданию суда в Эвилле, — прохрипел он, откидываясь на спинку дивана. Его протез, холодный и гладкий, коснулся моего плеча. Я вздрогнула от контраста. Он горько усмехнулся и убрал руку, отсев. — Комм надену на тебя сам, в последний момент. Ты — пострадавшая и главное доказательство. Я — свидетель.

— Кто это сделал? — спросила я, чувствуя, как отчаяние накатывает с новой силой. — Ильхом ничего не говорит! Я в полном вакууме! Эти две недели я сама себя извела предположениями!

— Знаю, — Сар неожиданно улыбнулся, и в улыбке было что-то устало-нежное. — Ты в курсе, что ты говоришь вслух? Ходишь и бубнишь под нос все свои мысли, прокручиваешь диалоги, споришь сама с собой?

— Что? — я остолбенела. — Я…

— Тебе сложно, — Сар сказал это просто, без насмешки. — Ты землянка. Тебе нужен шум, движение, общение. Кажется, я за последние двадцать лет не сказал столько слов, сколько за эти две недели с тобой.

— Меня душат эти стены! — вырвалось из меня гневно. — С каждым днём они сжимаются. Это как одиночная камера с ярким светом — ты медленно теряешь рассудок. Ни ты, ни Гросс ничего мне не говорите! Нет выхода в Сеть, нет новостей, нет возможности что-то сделать! Всё это… — я махнула рукой с пустым стаканом, — это склеп. Красивый, технологичный склеп для живых мертвецов.

Сар внимательно смотрел на меня, потом медленно долил арос в оба стакана.

— Фолеб Боргес, — произнёс он вдруг смутно знакомое мне имя. — Первый сын клана Боргес. Влиятельный, богатый, избалованный. Он подал заявку в твой список кандидатов ещё на «Араке». Ты её… отложила. А потом выяснилось, что первым мужем стал «какой-то» адмирал без состояния. Для Фолеба это стало личным оскорблением. Он решил стереть это «тёмное пятно» с репутации своей будущей жены. У клана хватило влияния и кредитов, чтобы нанять специалистов из теневого сектора — взломщиков. Их, к сожалению, не взяли. Слишком профессиональны. Но Фолеба вычислили по кредитному следу. Он сейчас под стражей. И до сих пор хорохорится, — Сар фыркнул, осушая половину стакана. — Думает, отделается штрафом и общественными работами. Он не знает, какой сюрприз ждёт всех завтра. Когда живая, невредимая «жертва» появится в зале суда.

Мы пили и говорили долго. Говорили о системе, о её лицемерии, о том, как Боргес уверен в своей безнаказанности. Арос делал своё дело — развязывал язык, притуплял острые углы, согревал изнутри. За окном окончательно стемнело, густая бархатная тьма окутала дом. Сар потянулся к панели управления освещением.

— Не надо, — остановила я его. Голос прозвучал тише, чем я ожидала.

Саратеш замер, потом опустил руку. Мы сидели в темноте, освещённые лишь тусклым светом из коридора и мерцанием феерий на его висках. Тишина повисла между нами — не неловкая, а какая-то густая, насыщенная невысказанным. Я думала о завтрашнем дне. О встрече с Ильхомом. О том, как буду смотреть на него и чувствовать вину за то, что думаю о другом. О том, как этот «другой» сейчас сидит в полуметре от меня, и это расстояние кажется бесконечно огромным.

И я не знала, то ли алкоголь, то ли эта гнетущая ночная тишина, то ли осознание, что завтра всё закончится, но во мне поднялась дикая, иррациональная потребность. Прикоснуться. Остаться в памяти не просто как неловкая землянка, которую он приютил. Узнать, что там, за его стеной. Хотя бы раз.

— Ю? — Сар выгнул бровь, когда я неуверенно поднялась. Пол под ногами слегка плыл, в висках стучало. Я набиралась смелости. Для чего? Для прощания? Для проверки? Я сама не знала.

— Космос, да ты пьяна, — мужской голос прозвучал прямо над ухом. Саратеш подхватил меня, когда я качнулась, потеряв равновесие. Его руки — одна тёплая и сильная, другая — прохладная крепко держали меня за локти.

Голова кружилась, в глазах расплывались его черты. Я вцепилась пальцами в ткань его рубашки на плечах, ища опоры, и прислонила лоб к его ключице. Дышала его запахом, стараясь запомнить.

— Плохо? — он спросил тихо, почти шёпотом, наклонив голову. Его дыхание коснулось моего виска. Сар потянул меня на ту часть дивана, где были разложены мои подушки и одеяло.

Я откинулась назад, чтобы посмотреть на него. В полумраке его серые глаза светились собственным, приглушённым сиянием. Я смотрела на резкую линию скулы, на пухлые, чётко очерченные губ, которые так редко улыбались по-настоящему.

— Очень, — кивнула и улыбнулась горько и печально. Я рассматривала его, словно пыталась запечатлеть каждую деталь. Навсегда.

— Не смотри на меня так, — прохрипел Саратеш, и в голосе прозвучало что-то болезненное. Он попытался аккуратно высвободиться, но я держалась крепко.

— Как? — прошептала я, чувствуя, как последние остатки трезвости уносятся прочь. Оставалась только наглая, отчаянная решимость.

— Словно я что-то значу для тебя.

— Значишь, — выдохнула, закрыв глаза, собирая всю свою волю в кулак. И, не дав себе передумать, резко потянула его за плечи, перекинула ногу и оказалась у него на коленях, оседлав его бёдра. Сар замер. Перестал дышать. В комнате было тихо настолько, что я слышала бешеный стук своего сердца.

— Ты пьяна, Ю, — произнёс он, но его руки обхватили мою талию, прижали меня к себе так плотно, что я почувствовала каждую мышцу его торса, каждую выпуклость протеза.

— Нет, — прошептала я и наклонилась медленно, давая ему время отстраниться. Мои губы коснулись его.

Сар не ответил. Не оттолкнул. Был просто… каменным. Тогда я провела кончиком языка по линии его губ, ощущая их сухость и тепло, и слегка прикусила нижнюю. — Не нравлюсь?

— Очень, — вырвалось у него, одно-единственное, хриплое слово.

И я хотела спросить, что «очень»? Очень не нравлюсь? Или очень нравлюсь? И в следующее мгновение мир перевернулся. Саратеш легко, почти без усилий переложил меня на спину на широкий диван. Моя голова мягко утонула в подушке.

— А теперь постарайся поспать, — его голос прозвучал прямо над ухом, низкий, ровный и невыносимо спокойный.

— Что? — я не поверила. Алкоголь туманил сознание, но не настолько. Смелость, которую он принял за пьяную браваду, была настоящей. А он… он просто отстранился. Мягко, но безоговорочно давая понять: не заинтересован. Не хочет. Не может.

Лёд пробежал по коже, сменив жар желания. Не нужна. Я ему не нужна. Я — просто проект, аномалия, обязанность перед Гроссом. И его ненависть ко всему, что связано с женским энергополем, с кхарками, сильнее любого мимолётного влечения.

— Спи, Ю, — Сар шептал, но не отпускал меня. Лёг рядом, его тяжелая рука лежала на моей талии, а пальцы живой руки медленно, почти неосознанно выводили на моём боку какие-то сложные, повторяющиеся узоры. — Завтра тяжёлый день. И очень радостный. Ты воссоединишься с мужем. Уверен, Гросс с ума сойдёт от счастья, когда его космическая вернётся к нему…

Голос Саратеша был тих, монотонен, абсолютно лишён эмоций. А его руки продолжали держать меня. В этом было какое-то извращённое противоречие, которое разрывало мне душу на части.

Я лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как обжигающие слёзы медленно скатываются по вискам и впитываются в ткань подушки. Не от отказа. А от понимания. Я и правда влюбилась, как идиотка. Подумала, что Сар просто раненый зверь, но в глубине души может что-то чувствовать. Однако его стены оказались выше и крепче, а раны куда глубже. Его ненависть была сильнее. Сильнее возможного чувства. Сильнее меня.