— Нога! Ногу зажало!

Мне пришлось поднатужиться и отвалить в сторону тяжелый кусок деревяшки, выглядевший так, будто ее сунули в жернов. Обхватил солдата под мышки, вытащил из провала и усадил рядом с канделябром.

Через выбитые взрывом широкие арочные стеклянные двери и окна, смотревшие на внутренний Парадный двор и караульную платформу с поврежденной будкой часового, было видно, что возле нее толпились солдаты без касок. Какой-то офицер громко выкрикивал приказание разобрать ружья. Человек шесть, только-только чудом выбравшиеся во Двор из разгромленного помещения, побрели назад в гауптвахту, шатаясь как пьяные.

— Ружья в коридоре, — зачастил приходящий в себя рядовой с серебряной медалью «За храбрость» на георгиевской ленте. — Мне нужно туда.

— Сиди уже, — одернул его строгим голосом, поглядывая, на пробивающихся через завал солдат, движущихся подобно сомнамбулам и ничего вокруг не замечающих. — Как тебя звать? Где награду получил?

— Рядовой Абакумов. Турецкая кампания. Горный Дубняк, — ответил солдат и встал, чтобы присоединиться к однополчанам.

— Братцы, какие ружья? — крикнул я гвардейцам в ободранных окровавленных мундирах. — Товарищам своим помогайте!

— Вашество! — хриплым голосом ответил мне унтер-офицер с нашивками ефрейтора, с огромной ссадиной на лице. — Мы в карауле! За смертью разводящего с постов нас может снять только караульный начальник или Государь Император. Поручик Савицкий приказал занять пост № 1.

Столь скрупулезное следование Уставу и верность долгу произвели на меня неизгладимое впечатление — никаким нигилистам не сломить русского солдата, не поколебать его высокого воинского духа! Я не стал спорить с гвардейцами, уже скрывшимися в темном коридоре, и полез за новым раненым. Через несколько минут финляндцы вернулись с ружьями и поспешили на улицу, чтобы занять пост у входа в караульное помещение. Вытащенный мною из провала рядовой Абакумов встал возле знамени за отсутствием знаменщика — у разбитого вдребезги окна, из которого основательно дуло холодом.

К моменту, когда я смог вытащить новую жертву, дверь в офицерскую комнату распахнулась и оттуда выбрались потрясенные обер-офицеры, представившиеся мне как подпоручик Иванов и прапорщик Чебыкин. Они бросились ко мне на помощь.

— Пропал караул! Как же посты менять⁈ — повторял как заведенный Иванов.

— Ведь в последнюю минуту из кордегардии вышел. Задержись я на минуту и лежал бы вместе со всеми, — твердил снова и снова Чебыкин, подсобляя мне отвалить в сторону кирпичную глыбу, чтобы добраться до стонущего рядового.

Мы хватали под руки и под ноги спасенных — с разбитыми головами, с переломами, утыканных щепой как кинжалами — и носили их в офицерскую уборную и людскую. Сквозь окна в стеклянных зубьях врывался ледяной воздух, а на улице крепкий мороз! Но, по крайней мере, здесь легче дышать и можно промыть раны из лопнувшей трубы водопровода. Я не сомневался, что с минуту на минуту в Парадный двор прибудут пожарные кареты, а вместе с ними и санитары.

Первыми появились цесаревич и его брат Владимир, они спустились вниз в сопровождении лакеев, серьезно добавив освещения. Иванов и Чебыкин бросились к ним.

— Что с Государем⁈

— Жив-жив, — успокоил их Александр и обратился к брату: — Преображенцев нужно вызвать, чтобы сменить караулы.

Великий князь Владимир Александрович стоял с вытаращенными глазами, не в силах отвести взгляда от жуткой картины, его сотрясала дрожь, но он взял себя в руки.

— Я хочу помочь Белому генералу!

— Ваше высочество! — возразил я. — Это опасно. Завал может рухнуть ниже. Помощь преображенцев не помешает. И госпитали… Нужно известить лазареты, чтобы готовились к приему раненых.

— Не спорьте! Скажите, что делать.

Он потянулся к ближайшему телу, но отдернул руки — гвардеец лишился головы, помогать уже поздно. Царского сына чуть не вывернуло наизнанку.

— Сюда! — позвал я, обнаружив живого.

Вместе с великим князем мы начали разгребать обломки, чтобы добраться до звавшего на помощь, очнувшегося финляндца.

— Терпи, братец, терпи! — приговаривал я, ломая ногти и занозив ладони.

Вытащили. Донесли до других спасенных. После этого великий князь незаметно исчез.

— Вот сучонок, белоручка! Командир гвардии, каб цябе трасцa! Не спи, Миша, вон еще человек!

Мне на помощь подоспел казачий урядник, и мы выволокли из провала очередного раненого — молодого солдата с залитой кровью головой и раздробленными ногами.

— Матери… матери не говорите, вашество, — еле слышно шептал он, пока мы тащили его на улицу.

— Молчи, браток, — я отводил глаза от белеющих среди лоскутов ткани осколков костей, — береги силы.

— Ма…ту… — он вздрогнул и вытянулся, как на плацу.

— Преставился, бедолага, — потащил урядник с головы папаху с красным шлыком.

Я приложил пальцы к жилам на шее — жизнь уходила из этого некогда сильного человека, глаза стекленели…

— С-с-сука… А Ильич еще портрет его на столе держал!

Дядя Вася еще долго и тоскливо матерился, особенно при виде новых жертв или раненых.

Операция спасения вскоре превратилась в нечто подобное испытанному на Зеленых Горах под Плевной — в набор сменяющих друг друга картинок.

Вот в Парадный двор под тревожный звон колоколов влетают пожарные кареты, и дворцовые пожарники с отблесками на медных касках чадящих керосиновых факелов бегут на помощь. Вслед за ними торопятся санитары с повязками Красного Креста на рукаве.

Вот пошла эвакуация спасенных в Парадный двор — их выносят на платформу или сразу грузят в санитарные фургоны, а застывший как статуя часовой у будки в тулупе с поднятым воротником, взяв ружье на караул, смотрит прямо перед собой, не смея скосить глаза, чтобы понять, кто из товарищей уцелел. Он так и стоит — час, другой… Смены не будет. Некому его заменить.

Вот зажигаются газовые лампы и становится очевидной нелепость версии, что взрыв произошел из-за утечки газа — такие разговоры уже идут, но я помалкиваю со своими догадками.

Вот появляется генерал-адъютант Гурко с преображенцами, они пытаются сменить на посту финляндцев, но те категорически отказываются покидать посты без команды караульного начальника. Их смена давно закончилась, они ждут своего разводящего, но он не придет — фельдфебеля разорвало на куски, его опознали лишь по нашивкам, а дежурные офицеры куда-то пропали. Больше всех упорствует Абакумов, которого просят отдать знамя:

— Не уступлю своего знамени другому полку!

Офицеры-преображенцы смеются, щедро кладут деньги на подоконник близь его поста.

Вот появляется в фуражке и шинели с пелериной император — почти через три часа после взрыва. Он выглядит совершенно убитым, с трудом узнает меня в перепачканном до крайности и порванном мундире, с покрытой известковой пылью головой, с грязными разводами на лице.

— Кажется, что мы ещё на войне, в окопах под Плевной, Михаил! Они погибли из-за меня, — он с трудом выдавливает из себя слова.

— Да, это война! Террористы объявили нам войну, Государь. И ужаснее всего, что они прячутся под личиной добрых людей. Главную гауптвахту взорвал ваш работник. А ведь он был часто рядом с вами. Что если бы бросился на вас с топором или молотком? * Или выстрелил из револьвера?

С молотком в руках Халтурин столкнулся с царем один на один в кабинете, где вешал картину, но ему не хватило смелости нанести удар

— Миша, что ты такое говоришь⁈ — с ужасом восклицает мой дядя, граф Адлерберг.

Дворцовая служба — это его епархия, и он несет как министр Императорского Двора прямую ответственность за случившееся несчастье. Разбаловал он своих людей. Я не понимаю, куда смотрели охрана и вся жирующая при Дворце челядь. Так и хочется пройтись кулаком по их зажравшимся мордасам!

— Это был динамит, у меня нет сомнений. Эпицентр взрыва в подвале, в комнате прислуги или мастеровых. Думаю, личность преступника можно установить очень быстро, — говорю я, не открывая все карты.