Степан ответил красавчику Желябову просто:

— Число жертв все равно будет огромным. Человек пятьдесят погибнет, без сомнения, так уж лучше класть побольше динамиту, чтобы хоть люди недаром пропадали, чтоб наверняка свалить и самого, и не устраивать нового покушения! Вы лучше подумайте о надежности конспиративной квартиры, на которую приду после дела. Если нас раскроют, живым не дамся.

— Не волнуйся, Степан. Квартира заминирована тем же динамитом, что и тебе передали.

— Хорошо! — обрадовался Халтурин.

Этот разговор состоялся вчера, когда подпольщик вышел из Дворца на улицу к ожидавшему его Желябову.

— Готово?

Степан развел руками.

— Снова не вышло. Соседи помешали.

Уже два раз срывался взрыв. В первый царь выбрал для обеда малиновую комнату, а не желтую, под которой находилась кордегардия, а еще ниже каморка Халтурина. Во второй — не было никакой возможности поджечь фитиль из-за присутствия того самого старого мастера, что сватал ему дочку. Зато сегодня все складывалось один к одному: к обеду ожидались знатные гости, принц Гессенский и князь болгарский, и накрыли именно в нужной столовой. И соседи заняты работой в соседнем здании, подвальная комнатка полностью в распоряжении Степана. Он уже приготовил шнур, напряженно следил за часами и молился, чтобы никто из сожителей не вернулся.

Часы показали шесть вечера — время начала обеда. Выждав для верности еще пятнадцать минут, он, уже в пальто и шапке, поджег не дрогнувшей рукой фитиль и стремительно вышел из комнаты, закрыв за собой дверь и сломав на всякий случай ключ в замке. Быстрым шагом поднялся на первый этаж, прошел по коридору, миновав стойку с ружьями дежурной роты Финляндского лейб-гвардии полка. На него никто не обратил внимания — незанятые на постах солдаты построились в соседней кордегардии и получали от офицера караульные деньги, дремавший на посту стражник от дворцовой полицейской команды даже не поднял головы. Халтурин покинул Дворец через черный подъезд для прислуги, никем не задержанный.

— Готово⁈ — взволнованно повторил вчерашний вопрос встречавший его Желябов.

Отвечать не пришлось. Внутри дворцового комплекса раздался приглушенный взрыв, посыпались стекла на окнах, смотревших на Адмиралтейство.

Подельники быстрым шагом направились по набережной, спеша поскорее убраться. Им пришлось столкнуться с потоком навстречу — зеваки торопились поглазеть на новое зрелище.

«Радуйтесь! Это все я сделал, я динамита натащил, я фитиль зажег. То-то сейчас грохнуло! Это я, я царя убил! Теперь заживем!» — так хотелось кричать Степану, но он взял себя в руки и промолчал.

Пол тряхнуло, будто при землетрясении, несколько паркетных щитов приподняло, свет потух, раздался звон бьющегося стекла, упало что-то тяжелое, императрица испуганно вскрикнула, я вскочил из кресла и осторожно выглянул из двери, добравшись до нее на ощупь. Газовые лампы не горели, по коридору гулял сквозняк, и ощутимо воняло горелым миндалем с привкусом серы. Динамит! Я этот запах после Боснии и взрывных работ в Мурун-Тау ни с чем не спутаю.

Никакое это не землетрясение. И не взрыв газа, как сразу предположил князь Баттенберг.

— Теракт, Миша, никаких сомнений.

И где! В самом важном месте страны — в доме царя, в его крепости и символе несокрушимости самодержавия! Целили в него или просто пугали, чтобы все мир увидел, сколь иллюзорна абсолютная власть?

Лакеи зажгли свечи.

Я коротко доложил о своих предположениях. Баттенберг обнажил шашку и встал рядом с Ее Величеством.

— Саша, что с Сашей? — повторяла растерянная Мария Александровна.

О ком она спрашивала — о сыне или муже? Предположил, что о старшем, об императоре.

— Миша, бросай ее, надо узнать, что там.

— Государыня! Его Величество в противоположном крыле, он в безопасности. Я с вашего позволения выйду осмотреться.

— Ступайте, — слабо отмахнулась рукой императрица и позвала фрейлину. — Мне дурно. Подайте мне солей.

Я знал, что Мария Александровна тяжело больна чахоткой, что в ее состоянии волноваться нельзя, но ничем ей помочь не мог.

Вышел в коридор. В нем уже разливался свет от канделябра, который держал в руке лакей в ливреи и белых чулках. Он мялся у входа в столовую, где нас ждал обед, практически в одиночестве — лишь постовой внутреннего караула стоял недвижимо у лестницы, но официантов, камердинеров и прочую прислугу как корова языком слизала.

— Что там? — окликнул его.

— Люстра упала, тарелки побила, — испуганно ответил дворцовый служащий.

— Все дело в люстре? — удивился я.

— Нет-нет, — зачастил лакей. — Внизу взрыв. А в столовой вышибло окна и духовые решетки.

— Что находится под столовой?

— Кордегардия.

— Идем вниз, посветишь.

С улицы донесся двойной звук колокола.

— Это часовой звонил из караульной будки, сигнал «в ружье!», Ваше Высокопревосходительство, — лакей дрожащим голосом повысил меня в чине, не разглядев впотьмах.

Кто-то крикнул:

— Нас убили!

Лакей покачнулся:

— Заберите канделябр, мне дурно, сейчас упаду.

Он приблизился, держась за стенку, протянул мне светильник трясущимися руками, узнал.

— Как же так, Михаил Дмитриевич, как же так?

— Каком кверху, — сердито буркнул я и, взяв канделябр, поспешил через весь коридор к лестнице, ведущей вниз.

Часовой мне мешать не стал, лишь крепко сжимал ружье, по его лицу катились капли пота, губы слегка подрагивали, но в глазах читалась решимость защищать свой пост до конца. Я одобрительно ему кивнул и начал спускаться.

Первому этажу досталось куда сильнее второго. Его заволокло постепенно оседающей пылью, на стенах и колоннах виднелись трещины и дыры от вылетевшей кусками штукатурки, под ногами трещали обломки дверей, поскрипывала кирпичная крошка, а из густой темноты слышался непрерывный стон и слабые крики. На полу лежал окровавленный лакей, я наклонился проверить — пульса не было, мертв. Чем его приложило? Дверным полотном?

Многое повидал на войне, довелось наблюдать душераздирающие сцены, но даже меня проняло от зрелища, представшего передо мной в бывшей кордегардии в слабом свете канделябра. Смрад, стоны, пыль столбом, из груды обломков торчала кисть, пальцы шевелились, но выбраться самостоятельно человек не мог. «Братцы, родненькие, на помощь!», «Ой, убило!», «Меня завалило!», «Тошнехонько мне, голова!» — слышались из разных углов глухие вскрики. Из порванных водопроводов хлестала вода, гранитные плиты пола вздыбило, разбило и разбросало взрывом, потолок рухнул, и главная гауптвахта провалилась в подвальное помещение, превратившись в месиво из расщепленных балок перекрытия, каменных блоков, извести и человеческих тел. В середине провала виднелась дыра, и в нее свисал вниз головой труп. А вокруг десятки пострадавших! Мертвых и раненых. Изуродованных до неузнаваемости, с оторванными руками и ногами, или еще больше подававших звуки. В солдатских мундирах! Кому понадобилось убивать караульную гвардейскую роту⁈

— Степан Халтурин. Рабочий-столяр. Таскал динамит в подвал. Сбежал перед подрывом, — сообщил мне Дядя Вася севшим от волнения голосом.

Вы знали⁈

— Сейчас вот вспомнил. Ладно, разборки побоку, давай живых вытаскивать, не ровен час полыхнет!

Слава богу, ни дыма, ни огоньков пламени я не заметил. Хотя на каминной полке часы застыли на отметке шесть часов двадцать две минуты, драгоценные секунды уплывали. Генерал прав: сейчас не время предаваться разговорами и горю, нужно думать о живых.

В дверь, ведущую в офицерские помещения, отчаянно колотили — вероятно, ее заклинило, и дежурные офицеры пытались выбраться. Почему они не воспользуются окнами?

Я осторожно спустился на завал из покореженного дерева и кусков гранита, поставив канделябр на край уцелевшего паркета. Потянулся к ближайшему раненому, стонавшему и держащемуся за голову. Из ушей текла кровь.

— Контужен? Давай, братец, выбираться, — подал ему руки, не обращая внимания на труху, сыплющуюся сверху из дыры в потолочном своде, и молясь, чтобы не наступить на кого-то, невидимого под грудой обломков.