— О деле говорить будем или как?

— Будем, а то еще кого прибьешь, генерал, — отодвинул ложку «император».

— Я возвращаюсь в Среднюю Азию. Хочу затеять Товарищество по золотодобыче. Есть у меня на примете перспективное место в тамошних краях. Пайщиками ко мне кто из вас не желает?

Еще один старатель, утерев рот полотенцем, сумрачно возразил:

— Ты нам, вашество, Петра Кирилыча не заправляй. Поисчерпались давным-давно рудники бухарско-хивинские — это каждый знает. И компания тебе наша не по нутру, каки ж с нас тады пайщики?

— И ты в морду хочешь? — после салатной антерпризы добиваться взаимности не очень-то и хотелось.

Старатель задохнулся от гнева, покраснел. Его товарищи зашикали, одергивая бузотера.

— Месторождение настолько богатое, что пред ним меркнут золотые запасы всей Сибири, — все ж таки закинул я удочку в надежде сыграть на купеческой жадности и кураже старателей.

«Император» замотал головой.

— Сподоби Господь вашими устами мед пить, Михал Дмитрич, — «император» перешел на деловой тон. — Да только боюсь, многого не учли. Сама по себе находка богатого месторождения еще не успех, нужна правильная постановка золотых работ. Что там у вас — россыпь аль руда?

— Кварц, — ответил я, просвещенный на этот счет Дядей Васей.

— Кварцевая руда? — усмехнулся «император». — Замучаешься из нее бусенец* извлекать. И момент, прям скажем, неподходящий. Ходят слухи, что снова вернут горную подать. 15% с добычи — как оно вам, по силам окажется?

Бусенец, бус, крупка, пшеничка — названия золота у сибирских старателей.

Я понимал, что будет непросто. Но чтоб настолько? Размазали меня профессионалы, ничего не скажешь.

— Наплюй на них! — торопливо принялся подсказывать Дядя Вася. — Как успех увидят, сами прибегут, сволочи буржуйские! Про геолога спроси.

Я спросил. Никто миллионщиков геолога не подсказал, но один, хоть и с усмешечкой, упомянул, что есть вроде химик, работающего над новым способом извлечения буса из твердых пород. Ну и на том спасибо, не зря съездил.

Ну их к лешему, этих медведей сибирских, готовых знатный трактир превратить в гастрономический бордельеро. Бесят! И без них найдутся желающие мне подсобить. И благодарить за это нужно нашего enfant terrible, Николеньку.

— Что ж ты, паршивец, врал, что дворянин? Испугался, что горячих всыплют? — ярился я, когда узнал, из какого рода-племени бывший боснийский артиллерист-картечник. — Ей богу, открутил бы тебе ухо, да жаль, отстрелили в Баня-Луке!

Мои «рыцари» — не только находившиеся в России, но и часть компании «боснийцев» — собирались в Москве. Куропаткин остался помогать Кундухову, а Дукмасов, Алексеев и врунишка-недоросль рванули сперва вслед за мной в Болгарию на помощь, а оттуда, не обнаружив меня в Филиппополе, — через Одессу в старую столицу, решив, что без них мне не обойтись. Вот тут-то у выяснилось: Николенька приходился родным племянником одному из самых влиятельных московских тузов. Дядюшка его, Николай Александрович Найденов — банкир, главный биржевик, непременный гласный Московской городской думы от купеческого сословия. Вскрылось сие пикантное обстоятельство просто — Алексеев расколол нашего юного почитателя Марса по дороге домой.

— Как же вы, Прокопий Андроникович, его сразу не раскусили? — удивился я. — Ведь Москва большая деревня, к тому же, вы сами из купеческого рода, должны всех знать.

— Михаил Дмитриевич, я сколько дома не был? То одно, то другое, все время за границей. Может, и видел на каком большом сборище, совсем ребенком. А детишек во взрослую компанию, как сами понимаете, не пускают. Не признал, каюсь!

— Ну и что с тобой делать, подлец? — уставился я на Николеньку.

Парень насупился, очи долу потупил, но всем видом показал, что никаким наказанием его не сломить.

«Повзрослел. Вытянулся. Возмужал. И в глазах осмысленность, — с теплым чувством понял я. — Как быстро война меняет людей!»

Неожиданно «боснийцы» заступились за вьюноша в стиле «наш боевой товарищ, в бою рану получил, одной шинелью укрывались, один сухарь на двоих делили. Надо простить!»

Конечно, простить, но маменьке сдать с рук на руки.

— Чего же ты хочешь, отрок?

— С вами не расставаться! — горячо откликнулся Николенька. — Возьмите меня с собой в Среднюю Азию!

— А скажи-ка мне, друг ситный, в какую пустыню мы поедем?

Юноша замялся.

— Неуч ты! А еще учителя из себя строил, — отечески пожурил я мальца. — Вот что я тебе скажу: доучиться тебе в гимназии следует. Хочешь стать офицером и моим «рыцарем», изволь разгрызть гранит науки. Мне потребны грамотные соратники, а не принеси-подай.

Николенька скосил глаза на Дукмасова. Хорунжий возмущенно вспыхнул:

— Нечего на меня кивать. Я, если хочешь знать, в Варшаве училище военное заканчивал.

— Да что ж за наказание такое! — запальчиво воскликнул юноша, но тут же поправился. — Экстерном сдам! Засяду за учебники и все-все нагоню за полгода. Слово ак-пашиста!

— Вот это дело! Такой подход мне по сердцу, — обрадовался я. — Куда тебя везти, герой?

— На Покровский бульвар, — вздохнул Николенька.

Прибытие нашей компании в дом беглеца произвело изрядный переполох. Матушка его, Анна Александровна Бахрушина, в девичестве Найденова, вдовела. Муж ее, Василий Федорович, скончался более десяти лет назад, и сына она воспитывала одна. Женщина нрава скромного, богобоязненного, места себе не находила, пока чадушко бегало славян освобождать. Его возвращение аки гром среди ясного неба взорвало тишайшую обстановку небольшого особнячка на бульваре.

— Благодетель, — валилась она мне в ноги, целуя руки, и тут же вскакивала и принималась тискать непутевую кровиночку.

Николенька стоически терпел, но в глазах его нет-нет да мелькали чертики. Не дай бог, снова усвистит за мной в Кызыл-Кумы. Я украдкой показал ему кулак, он стушевался, но потом поднял голову и твердо сказал:

— Я обещал, ваше превосходительство!

— Вот и молодец! — довольно кивнул я. — Хотел быть как Скобелев, держи свое слово и будь как паук.

— Это как?

— А вот так! Паука ничто не сломит. Порви ему паутину, он тут же новую создаст, еще крепче прежней.

Я потрепал Николеньку по вихрастой голове и откланялся. А наутро в гостиницу ко мне явился лично господин Найденов, чтобы засвидетельствовать почтение, выразить сердечную благодарность и пригласить отобедать в его доме на Яузе.

Принимали меня по-домашнему, без церемоний, как родню из Суздальского уезда, откуда выбрался в первопрестольную дед Найденова. Тетушка Николеньки, Варвара Федоровна, разве что пылинки с меня не сдувала и не знала, чем угодить. Сам хозяин дома, фигура в московских пенатах первостатейная, фасон держал, но было видно, что мы теперь друзья не разлей вода. Маленький, живой, брызжущий энергией дядюшка Николай Александрович провел меня по своей роскошной усадьбе-дворцу «Высокие горы» в Полуярославском переулке, все-все показал, но не для форсу, а из уважения к гостю, затащил в свою библиотеку, чтобы продемонстрировать собираемую им коллекцию картин, эстампов и зарисовок канувших в веках церквей и прочих московских древностей.

— Уговариваю знакомых купцов финансировать выпуск книг по истории русских городов, еле-еле убедил Московскую думу в необходимости издания фундаментальной истории Москвы, сам же мечтаю запечатлеть в фотографиях облик любимого и родного города, — признался он в своем увлечении.

— Дяденьки! Милостивцы! — сунула нос супруга Найденова в кабинет. — Пожалуйте откушать!

— Обожди, Федоровна, я еще не все гостю показал!

— Гусь остынет, — всхлипнула хозяюшка, кругленькая, сдобная, на полголовы выше мужа и души в нем не чающая.

— Надобно уважить Варвару Федоровну, — с легкостью согласился я оторваться от столь милых сердцу Найденова собранных экспонатов, в коих я ни ухом, ни рылом.