— Ваше превосходительство! — расплылся он в честной улыбке. — Тесновато у нас нынче, но для вас что-нибудь придумаем-с.

— Покорнейше благодарю, но я не по чревоугодной надобности. Золотопромышленники сибирские собрались?

— Гуляют наверху, в «Избе».

— Проводите, — приказал я, не подразумевая возражений.

Добродушное наголо бритое лицо хозяина исказила гримаса страдания, будто он позавидовал моим роскошным щекобардам.

— Михаил Дмитриевич! Может, не надо? В загуле господа-купцы пребывают.

— Пельменей переели? — хохотнул я.

— Да что им те пельмени! — всплеснул руками Лопашев. — Две тысячи уже смели, с рыбой и мясом, сейчас до фруктовых доберутся. Гуляют они! «Хождение по мукам» затеяли.

—?

— Трудно объяснить. Это нужно видеть.

— Ну так вперед! Поглядим, что за хождение сибиряки придумали!

Сверху доносился плач скрипки. Я двинулся на ее звук по лестнице, ведущей на второй этаж. Хозяин, посекундно вздыхая, последовал за мной.

«Избу», небольшой зал-кабинет, сплошь покрывали резные деревянные панели. Под потолком, расчерченным балками, трепетало пламя свечей в двух массивных жирандолях. Под ними стоял единственный стол на двенадцать персон, накрытый шитой узорчатой русской скатертью и полотенцами-утирками в петухах, заставленный серебряными кубками и чашами, старинными штофами и лафитниками. В центре помещался серебряный жбан размером с ведро, на нем висел увесистый ковш. Все в этой комнате от пола до потолка было массивным, тяжелым, основательным — как в старину.

И компания из десяти человек ей соответствовала — такие же кряжистые, кондовые бородатые мужики с широкими плечами, в длинных сюртуках и сверкающих сапогах. Раскрасневшиеся, потные, осоловевшие после бессчетных пельменей ухари с диковатыми красным глазами. Матерые. И основательно нализавшиеся.

При моем появлении на пороге они сразу замолчали, хотя до этого, перекрикивая скрипку, подбадривали или посмеивались над своим товарищем, который, стоя ко мне спиной, ломал дурака с истинно купеческим размахом. С прямыми патлами ниже плеч, в шелковой косоворотке, он топтался на большом полусаженном подносе с выложенными аккуратными горками деликатесами вроде рябчиков, икры и прочих вкусностей, соединяя их с майонезом. Ноги в сапогах-бутылках медленно пританцовывали в такт тягучей мелодии, которую выводил невозмутимый скрипач, — то двигались с каблука на носок, то загребали, то притоптывали. Под ними чавкало, стреляло, лопалось, соединялось, превращая в кашу лежавшее на подносе.

— Вот это и есть «хождение по мукам», — полувсхлипнул Лопашев, хватаясь за лацканы своего сюртука из дорогой черной ткани.

Когда я понял, что перемешивает сапогами золотопромышленник, меня сперва пробрало на смех до слез, потом захотелось срочно позвать сюда моего приятеля Верещагина, дабы запечатлеть и увековечить, и, финальным аккордом, стоило бы послать в лавку за розгами. У Николеньки мозгов больше, чем у этих великовозрастных дитятей с большими золотыми медалями чуть ниже бород (с их, кстати, портретами на аверсе). Этот артист погорелого театра на подносе, казалось, не заметил моего появления и невозмутимо продолжал клоунаду по-старательски.

— Зачем мы приперлись? Нянчиться с теми, кто страдает японской болезнью «хоцу ецця»? — сердито буркнул Дядя Вася.

— Потребовали доставить из «Эрмитажа» большой поднос с новомодным салатом господина Оливье «дичь под майонезом», но и, стало быть, смешивают его, как положено по протоколу, — продолжил разъяснения трактирщик убитым голосом, подтвердив мою догадку.

Его состояние можно понять: из-под сапог в разные стороны летели брызги бледно-желтого соуса и кусочки не самых дешевых ингредиентов, пятная драгоценную обстановку.

— Так, я не понял, — возбудился не на шутку Дядя Вася. — Это что он топчет — оливье? На кой-черт здесь икра, раковые шейки и прочая хрень? Где колбаска вареная?

Скрипка оборвала свой плач на самой печальной ноте. Сибиряк и временный салатодел закончил танец в месиве и подал знак половому в белой рубахе с тонким малиновым поясом. Тот подскочил, расстелил на плотно пригнанных половых досках полотенце. Гастрономический варвар сошел с блюда, кряхтя снял опоганенные сапоги и, оставшись в плотных шерстяных носках, двинулся было к столу. Но тут он сообразил, что все смотрят ему за спину, обернулся, наткнулся взглядом на меня, остолбенел, потер глаза и понял, отчего его бенефис не вызвал оваций от веселой компании. Или смеха на худой конец.

— Народный генерал? — неуверенно произнес он. — Скобелев?

— Собственной персоной. Разрешите, господа, к вам присоединиться?

— Милости просим к нашему шалашу! — забасили сибиряки. — Половой! Тарань десерту!

Просят — отчего ж не уважить? Я проследовал к столу, обходя фугасы и мины из остатков «дичи под майонезом», уселся на свободный стул.

— Шампанского не желаете? — гостеприимно взмахнул рукой самый представительный из сибиряков.

У вопрошающего на груди болталась медаль «Императора тайги»*. На мой снисходительный кивок он лично что-то зачерпнул ковшом из жбана и налил мне в серебряную чашу на высокой ножке… розового шампанского. Остальные компанейцы схватились за стилизованные под старину сосуды с надписями «фряжское», «фалернское», «мальвазия» и «греческое», наполненные «смирновкой», «английской горькой», портвейном и бургундским, принялись себе разливать кто во что горазд.

Император тайги — такая надпись украшала полупудовую медаль сибирского Креза и золотопромышленника Г. Машарова.

— С прошедшим Крещением, ваше превосходительство! — почтительно обратился ко мне «император тайги».

Мы чокнулись кубками и выпили.

— Поясните мне свою забаву, — попросил я. — Хождение я видел, но почему по мукам?

— Так музыка печальная, — охотно пояснили мне затейники.

— Ну дебилы… — протянул Дядя Вася.

В «Избу» торжественно зашел половой с огромной расписной деревянной чашей, украшенной резной головой лебедя. Из нее поднимался пар от солидной горы пельменей. «Шестерка»* водрузил посудину на стол и принялся заливать в нее шампанское ковшом. Сибиряки расхватали деревянные ложки, собираясь угощаться все вместе из одной нарядной миски гигантских размеров.

Шестерка — прозвище московских половых.

— Не побрезгуйте, — предложили мне присоединиться.

— Нет! — отказался я. — Разговор у меня к вам, господа золотопромышленники.

«Хожалый по мукам», ранее сверливший меня недобрым взглядом, сердито заворчал:

— Компания не по вкусу, вашество? С простым народом не по чину из одной чаши хлебать?

— С солдатами из одного котла ел не раз, — резко ответил я и строго, по-генеральски глянул на бузотера. — Некогда мне с вами лясы точить.

— Ой-ой-ой, какие мы строгие! — заблажил «хожалый» и двинулся ко мне.

На ходу он запнулся за ножку кресла и едва не свалился на пол, но уцепился за мой вицмундир, дохнув в лицо убойным перегаром.

— Встань, кикимора болотная! — рыкнул на него, вздергивая на ноги.

— А ты меня не замай! — здоровенный кулак вознесся над моей головой.

И откуда что взялось — не иначе, Дядя Вася вступил — тело поднырнуло под руку, «хожалый» промахнулся, взмахнув патлами как бесовскими крылышками, и подставил бок, в который я с доворотом врезал чуть повыше поясницы.

Золотопромышленник с грохотом обрушился на пол и только раз дрыгнул стопой в носке.

— Ну ты здоров, генерал… — после минутного молчания выговорил «император». — Самого Мясникова-младшего завалил с одного удара, хоть он и пьяный.

— Ничо, — прогудел еще один, сидевший на углу. — Карточками из чистого золота бахвалился, теперь пусть битой мордой гордится. От самого Скобелева претерпел!

Он зачерпнул ложкой пельмени в шампанском и отправил их в рот. Вслед за ним и остальные заработали ложками, поглядывая то на меня, то на лежавшего. В воздухе разнесся летний фруктовый аромат, а появившиеся по жесту Лопашева половые бережно подняли и вынесли тело.