Куропаткин, я знал это за верное, будет драться до последней крайности с изумительным хладнокровием, и вся разница между нами — помимо противоположности характеров — в том, что эту самую крайность мы понимали по-разному. Да, бывали случаи, когда подполковник со своей обыкновенной улыбкой в глазах стоял на своем и останавливал меня от необдуманных действий. Но не было в Алексее той военной жилки, которая отличает настоящего военачальника, он храбр, но одновременно слишком осторожен — боится ответственности за принятие непростого решения, за инициативу. Все просчитает, пользуясь своей знаменитой рассудительностью, до малейшего пунктика и… не увидит главного — возможности. Нужно его срочно выручать.

Решение созрело мгновенно, придется собрать всех, кто был в Мостаре, даже депутатов, оставив столицу Герцеговины под защитой слабого заслона на перевале Иван-Седло, и срочно выдвигаться в Далмацию. И не просто выдвигаться, но совершить такой бросок, чтобы выйти через горы в тыл наступающим австрийцам. Мы уже проделали один раз такой трюк, только на этот раз пройдем вдоль Динарских гор через Каменешко и Синь, а при удаче проскочим и дальше, до Шибеника, где захватим переправы. Когда австрияки обнаружат, что отрезаны от Хорватии, от снабжения, от связи с Загребом и Триестом, им резко станет не до атак. Лишь бы Куропаткин продержался до нашего прихода. Он часто мне говорил: «умереть не трудно, надобно знать, стоит ли умирать». Ну что ж, я дам ему то, за что действительно можно биться насмерть.

На экстренном военном совете, едва разведя руками все заросли ятаганов и дедушкиных пистолетов, я изложил свое видение марша и обратился к Кундухову:

— Муса Алхасович! Хочу, чтобы вы присоединились к нам. Я поведу герцеговинцев с далматинцами, а вам хочу доверить всех босняков — православных и мусульман. Пойдем двумя колоннами самым быстрым шагом.

Генерал с легкой усмешкой посмотрел мне прямо в глаза:

— Хотите бросить меня в воду как не умеющего плавать, чтобы выгреб назло всему? Я согласен, это правильный ход. Чувствую, что подвел вас, что нужно переломить настроения сербов в нашу пользу. Я готов принять их под свое командование.

— Не боитесь выстрела в спину?

— В свое время, в Терском округе, я смог обуздать чеченцев, на их фоне сербы ласковые котята.

Я кивнул, принимая его выбор.

— Побольше нужно взять запасных белых коней — чувствую я, много их поляжет на склонах Динарских Альп.

* * *

Сентябрьская Адриатика прекрасна. Тишайший голубой простор, зеленые острова, многочисленные, словно рассыпанное на голубом сукне изумрудное ожерелье, воздух напоен здоровым сосновым духом, навевающим мысли о родине. Я сидел на раскладном стуле на плоской вершине седого кряжа, за почти вертикальные стены которого чудом зацепились деревья, и внимательно наблюдал за игрой двух черных белок, будто ничего важнее в этом мире для меня не существовало. Они носились друг за другом, огибая по спирали смолистые стволы, горевшие под лучами солнца янтарными красками. А внизу, если сильно уронить голову, его голожопие, Николенька, изволили принимать морскую ванну в настолько прозрачной воде, что сверху можно различить камушки на дне.

«Белки-то не рыжие, а черные — ты не родном лесу в Спасском*, Миша», — с легкой тоской думал я.

* * *

Спасское — родовое имение Скобелевых в Рязанской губернии, ныне село Заборово

На моих коленях лежало очередное письмо от АМ. Помимо восторженных слов в нем был задан вопрос: когда же домой?

«Россия ждет вас, мой витязь, — писала мне великая княжна. — Вы не представляете, какой прием вам устроят, какой восторг у простого народа вызывает одно ваше имя. Не бойтесь Петербурга, ваших преданных почитателей в нем найдется с избытком. И первый средь них — мой papa. Он уже хлопочет в вашу пользу, соединив усилия с вашим дядей, графом Адлербергом».

Наверное, приступ ностальгии возник у меня как раз из-за этих строк.

За спиной раздался слабый скрип сосновых иголок под мягкими подошвами сапог. Я ждал Кундухова, и он наконец появился.

— Присаживайтесь, Муса Алхасович, — кивнул я на соседний стул. — Вид здесь превосходный, можно хоть на мгновение отвлечься от потоков крови.

Да, сбросить напряжение нам бы не помешало. Десять дней гонки и яростных схваток на горных склонах — такое любого измотает. А мы с генералом, словно соревнуясь, лезли в самую гущу, в самую опасность. Сперва, чтобы не бросаться очертя голову в бой, вместе с Алексеевым тщательно разведали расположение неприятеля, нанесли кроки местности, согласовали направления атаки. Потом наступ.

Застать врасплох австрийцев не вышло, Георг фон Кес, наученный горьким опытом Йовановича, свои тылы прикрыл надежно. Вернее, он так считал. Но я-то видел сколько было самоуверенности в лицах гайдуков, сколько энергии, твердости и энтузиазма! Мне это выражение хорошо знакомо — это залог полной победы над врагом! Их теперь ничто не остановит!

Но пришлось покрутиться, воодушевлять своим примером повстанцев, вести их за собой. Когда подо мной убили третьего коня, харамбаши примчались и стащили меня с четвертого, несмотря на мои вопли. Чуть не скрутили, черти!

То же вышло и с Кундуховым. Теперь сербы про него говорят «наш генерал». О Деспотовиче позабыли, как только австрийцы фон Кеса, уже не мечтая о штурме позиций Куропаткина, принялись спешно грузиться на все плавающее на воде и выгребать к островам и военным кораблям австрийского флота. Сплит был спасен, Далмация чествовала своих героев, Мусу восторженные жители Шибеника пронесли через город на руках, а четники-христиане составили его личный эскорт.

— Осень, а тепло, — подставляя лицо ласковому солнцу сказал генерал-паша. — Холодно в горах, хоть тут немного отогреюсь. Как представлю грядущие зимовки в горных кошарах, мурашки по телу.

— Сербы говорят не кошары, а катуны, но они вам не грозят. В Сараево будете зимовать, — уверенно ответил я.

— Вы так думаете?

— А тут нечего думать. Если Филиппович не выведет свой корпус из Боснии, ему придется к рождеству капитулировать.

— Русские знают толк в зимней войне, — с одобрением отозвался Кундухов.

— Возможно, это случится еще раньше, — продолжил я радовать собеседника новостями. — Открою вам секрет: со дня на день на Военной границе вспыхнет восстание граничаров и сербов-босницев, которые сбежали туда за последние три года. Сил они с нашей помощью накопили изрядно. Как и оружия.

— Это значит?.. — неуверенно произнес Кундухов.

— Это значит, что Австро-Венгрия затрещит по швам. Им станет не до Боснии с Герцеговиной. Даже Далмация на время обретет спокойствие.

Кундухов восторженно воскликнул:

— Вижу, что природа щедро наградила вас лучшими качествами человека, выше обыкновенного. Отвага и великодушие ваше завоевало все сердца, я не смогу заменить вас ни при каких обстоятельствах, но постараюсь. Мне нужно раскрыть вам один секрет, не могу больше его скрывать.

— О чем вы, Муса Алхасович?

— В Боснию я попал не только благодаря просьбам турецких генералов. Меня об этом попросили англичане.

Я удивленно посмотрел на него. Такое признание дорогого стоило, оно выводило наши отношения на новый уровень доверия. Все ж таки Кундухов — плоть от плоти кавказец, у него столь остро развито чувство чести, что предательство — не его стезя.

— Возможно, я тоже смогу вас удивить, Муса Алхасович, — сказал я после секундной заминки. — В бумагах покойного Деспотовича Алексеев нашел странное. Полковник вел обширную переписку с Белградом, но ему никто не поручал агитировать за сербский протекторат над Боснией. Князь Обренович считает, что время еще не пришло, что у него недостаточно сил конфликтовать с Австрией. Напротив, он хотел вставлять нам палки в колеса и ругал Деспотовича за излишнее рвение. И тем не менее Милета поступал по-своему, будто чья-то рука его подталкивал к этому.