Черт возьми.

Я знал, что перевод в среднюю школу Ист-Вью и встреча с ней снова поколеблет мою решимость. Зои Джеймс больше не моя. Я разорвал ее в клочья, и чертовски уверен, что не имею права так думать о ней или хотеть ее так, как никогда раньше. Особенно учитывая то, как я причинил ей боль.

Возвращение сюда, в окружение стен, хранящих так много наших детских воспоминаний, вызвало во мне прилив ностальгии. Именно здесь я впервые понял, как глубоко я ее любил. Это когда я семилетним мальчиком стоял во дворе, опустился на одно колено, сделал ей предложение и сказал, что она самая красивая девушка, которую я когда-либо знал. Тогда мы только играли, но в этих словах была такая глубокая правда. Не в предложении, а в том, что Зои прекрасна. Она всегда была такой. Бесспорно, это так.

Официально я не был здесь больше трех лет. Неофициально я пролезал через окно спальни Зои больше раз, чем мне хочется признавать. Обычно только тогда, когда дела идут хуже некуда, или когда я чувствую, что вот-вот сорвусь по спирали. Я прихожу сюда и сижу в ее комнате, и к тому времени, как ухожу, я снова чувствую себя заземленным, как будто просто быть ближе к ней могло каким-то образом все улучшить. Не то чтобы я собирался говорить ей об этом.

Черт, если бы она застала меня в те мрачные моменты, или если бы я взглянул на нее и увидел тот свет, который, кажется, всегда сияет так ярко, знаю, я бы сдался.

Было несколько раз, когда я сидел на крыше за окном ее спальни, пока она спала, и смотрел на улицу, отказываясь смотреть на сломленную девушку внутри. Я знаю, она чувствует, что я увеличил эту дистанцию между нами, и она права, я так и сделал, но в каком-то смысле я всегда был рядом, она просто никогда об этом не знала.

Мои пальцы продолжают барабанить по столу, поскольку я отказываюсь отводить наш пристальный взгляд. С каждой проходящей секундой мне кажется, что невидимая нить между нами натягивается все туже, но достаточно скоро она оборвется.

Раздражение сжигает меня. Я ненавижу, что от одного ее вида у меня кружится голова. Я пытаюсь держать ее на расстоянии вытянутой руки, а не притягивать обратно. Есть причина, по которой я оттолкнул ее, и, несмотря на то, что каждая частичка меня кричит о том, чтобы снова заключить ее в свои объятия, мне нужно сохранять дистанцию. Ее отец был прав в пятницу вечером. Я трудный ребенок. Я иду по пути, с которого не смогу вернуться, и я отказываюсь тащить ее за собой. Тьма поглотила меня, и хотя она сияет ярче любой звезды на небе, моя тьма поглотит ее.

Напряжение покидает меня, и чем дольше я безжалостно удерживаю ее взгляд, тем быстрее ее решимость начинает рушиться. В воздухе между нами витает молчаливый вызов, но ни один из нас не хочет сказать ни слова или сдаться. Она никогда не могла выдержать интенсивность моего взгляда. Хотя я должен отдать ей должное, она прилагает хорошие усилия.

Звон столовых приборов о тарелки смешивается с разговорами, текущими за столом. Я не скучаю по тому, как Зои просто сидит там, давая своей еде остыть, слишком поглощенная этой текущей битвой за доминирование, которая, кажется, разгорается между нами.

Когда она угнала мою машину после школы, она превратила эту ужасную игру в хладнокровную битву, и если она хочет играть именно так, то пусть будет так. Я не боюсь запачкать руки. Вопрос только в том, справится ли она с этим?

Зои вслепую тянется вперед, обхватывает рукой стакан с водой и подносит его к губам. Как только она наклоняет стакан и делает глоток, я поднимаю ногу под столом и ставлю ее на ее стул, прямо между ее колен. Она плюется в воду, ее глаза расширяются, прежде чем она задыхается и отводит взгляд.

— О, милая, — говорит Эрика, нежно хлопает Зои по спине и бросается с салфетками вытирать пролитую воду. — С тобой все в порядке?

— Да, — говорит Зои, ее взгляд снова устремляется на меня, когда она протягивает руку между своих ног и сталкивает мою ногу с края своего стула, затем она заходит так далеко, что использует свои ноги, чтобы пнуть меня еще дальше. — Должно быть, попало не в то горло.

Это почти иронично. Три года назад мы делали то же самое, только взгляды, которые мы тайком бросали друг на друга через стол, были совсем другими. В любом случае, я думаю, можно с уверенностью сказать, что я выиграл этот раунд. И подумать только, насколько это было легко.

Явно раздраженная мной, Зои издает почти неслышный вздох и натягивает фальшивую улыбку, поворачиваясь к собеседнику, оставляя меня почти хватать ртом воздух. Только теперь моего внимания требует другая дочь Джеймса.

Хейзел смотрит на меня, прищурившись, и становится ясно, что она - единственный человек за столом, который действительно обращает внимание на то, что происходило последние пятнадцать минут.

Хейзел не говорит ни слова, просто наблюдает за мной, только, в отличие от ее старшей сестры, в ее зеленых глазах нет презрения или замешательства, только обычное любопытство. Ухмылка растягивает уголки ее губ, и с этими словами она поднимает руку, ее пальцы зависают перед глазами, прежде чем обратить их на меня, универсальный знак того, что я наблюдаю за тобой.

Широкая улыбка растягивается на моих губах, и я почти издаю настоящий смех, чего не припомню... на самом деле ... Я понятия не имею, как давно это было. Этот ход был полностью Линка. Раньше он постоянно нес мне эту чушь, и я ненавидел это, но сейчас это только заставляет меня осознать, как сильно я по нему скучаю. Затем, просто потому, что она сама напрашивается на неприятности другого рода, я отрываю маленький кусочек хлеба от булочки на своей тарелке и накалываю его на край вилки. Поскольку внимание их родителей приковано к дьяволице, сидящей напротив меня, я оттягиваю вилку и протягиваю хлеб вперед.

Он высоко выгибается над столом, и я наблюдаю, как глаза Хейзел открываются. Не тратя ни секунды на то, чтобы увернуться, он попадает точно в цель, ударяя прямо по ее щеке.

У нее отвисает челюсть в притворном ужасе, и она быстро хватает кусочек хлеба, но только для того, чтобы обмакнуть его в воду, прежде чем наколоть на кончик вилки. Восьмилетняя Хейзел трехлетней давности уже лопнула бы по швам от смеха, но сейчас ей одиннадцать, и она знает, что лучше не привлекать к нам внимания, пока не получит шанс сладкой мести.

Понимая, к чему все идет, я бросаю на нее тяжелый взгляд и качаю головой, предупреждая, что она хочет начать со мной не эту войну, и, прежде чем я успеваю донести свое предупреждение, она запускает в меня размокшим хлебом. Он попадает мне прямо в челюсть, и то, как он прилипает к моей щеке, оказывается для нее слишком сильным, прежде чем по столу разносится громкий, фыркающий смех.

Все взгляды обращаются к Хейзел, гадая, что, черт возьми, на нее нашло, пока я изображаю невинность и смахиваю с лица размокший хлеб.

Моя мама широко улыбается Хейзел, прежде чем переводит взгляд на меня и выдерживает мой пристальный взгляд. Когда она понимает, что я имею непосредственное отношение к этому смеху, ее лицо озаряется самой яркой улыбкой, какой я не видел с тех пор, как потерял Линка.

Что-то трепещет у меня в груди, и я делаю все возможное, чтобы подавить это, позволяя своему взгляду упасть.

Черт, я скучаю по Линку.

В последний раз, когда я сидел на этом самом месте, он сидел прямо здесь, со мной, мы вчетвером втиснулись на одном конце стола, чтобы можно было развлечься вдали от бдительных глаз наших родителей. Мой отец сидел справа от матери, глядя на нее так, словно она была всем его миром. Забавно, как трагедия может показать людям истинное лицо. Он ушел через шесть месяцев после смерти Линка, не позаботившись о том, как мы с мамой должны были пережить все это в одиночку.

Полагаю, я ничем не лучше своего отца. Только вместо того, чтобы уйти, я просто мысленно отдалился. Я был призраком для мамы, с которым приходилось иметь дело изо дня в день, доставляя ей неприятности и устраивая ей ад. Черт, я действительно был мудаком. Если бы я знал, как извиниться и загладить свою вину перед ней, я бы так и сделал, но я никогда не был хорош в этом дерьме. Единственный человек, который, казалось, полностью понимал это во мне, была Зои. Она никогда не держала на меня зла и всегда помогала мне пережить это, когда я в этом нуждался, но теперь…