Глава стражи взвизгнул, дернувшись, но веревки держали крепко. Кровь закапала на его дорогой жилет.

— Это было предупреждение, — мой голос стал тихим, почти ласковым, но от этого Барли затрясло еще сильнее. — Следующий надрез будет глубже. И ниже. Я вырежу из тебя этот секрет по кусочкам, Олаф. Говори! Как ты подтверждаешь подлинность срочных сообщений?

Животный ужас заполнил его глаза. Боль и страх сломали остатки воли этого ублюдка.

— Печать! — закричал он, захлебываясь слюной и слезами. — Не сургучная! Чернильная! В правом нижнем углу! Три точки в форме перевернутого треугольника, перечеркнутые волнистой чертой!

— Рисуй, — приказал я. — И если ты солгал, я отрежу тебе руку, которой ты это писал.

Барли, всхлипывая, ткнул пером в угол листа, оставляя необходимые каракули.

— Отлично, — я забрал письма, проверяя метку. — Отправьте это утром с посыльным. Пусть думают, что их верный пес погнался за лишней монетой.

Я вышел со склада, вдыхая сырой ночной воздух. Одной проблемой меньше. Олаф Барли обезврежен, и теперь мы знали, что прикрытия у них больше нет. Уоткенс и Де Рош остались без защиты закона, уверенные, что их человек просто отлучился по своим грязным делишкам.

Оставалась последняя, самая сложная часть. Помолвка. Бал. И Элайна, которая должна была войти в дом врага. Но теперь я знал: когда Де Рош и Уоткенс подадут сигнал, ни одна продажная тварь в мундире стражника не придет им на помощь. Приду я. И мой отряд, чтобы свершить правосудие, которое давно ожидает своего часа.

Ловушка была готова. Оставалось лишь привести приговор в исполнение.

Элайна

День «икс» наступил с серой, промозглой неизбежностью. Небо над Вудхейвеном затянуло тяжелыми тучами, словно сама природа хмурилась, глядя на тот фарс, в котором мне предстояло сыграть главную роль.

Я стояла перед зеркалом, пока Манон дрожащими от волнения руками затягивала шнуровку моего корсета. В отражении на меня смотрела не та запуганная, рыхлая девочка, которой была Элайна до падения, а молодая женщина с жестким взглядом и прямой спиной.

Пять дней тишины. Пять долгих дней без Каина, без его насмешливого голоса, без тепла его рук. Я ловила себя на том, что мысленно разговариваю с ним, задаваясь вопросом: «Как ты? Все ли идет по плану? Не попался ли ты в лапы этим ублюдкам?»

— Миледи, не слишком туго? — вырвал меня из раздумий голос камеристки.

— В самый раз, Манон. Мне сегодня нужен крепкий каркас, чтобы не развалиться от отвращения, — усмехнулась я.

На мне было темно-изумрудное платье, которое я перешила из старого наряда Элайны. В высшем свете считалось дурным тоном появляться на собственной помолвке в чем-то, что уже видели, но мне было плевать. Я намеренно пренебрегла этим правилом.

Наряд теперь сидел идеально, подчеркивая постройневшую талию и высокую грудь, а главное — в его пышных складках было удобно прятать не только мои дрожащие колени, но и стилет, надежно закрепленный на бедре.

Моя маленькая, холодная страховка.

— Вы выглядите… воинственно, миледи, — прошептала Манон, расправляя подол.

— Именно так и должно быть. Мы идем на войну, дорогая, даже если она замаскирована под праздник.

Я вспомнила визит служанки леди Де Рош пару дней назад. Эта юркая особа прибегала согласовать список гостей, якобы из вежливости к будущей невестке. Я с трудом сдержала ликующую улыбку, когда увидела в списке имя «Люциан дэ’Лэстер». Арманд, ведомый своим ущемленным эго, все-таки сделал это. Он сам распахнул двери для своего палача.

— Элайна? — в дверях появился отец.

Граф Делакур выглядел постаревшим за эту неделю. Глубокие морщины прорезали лоб, а в глазах застыла тревога, которую он тщетно пытался скрыть за напускной бодростью.

— Ты готова?

— Абсолютно, папа, — я повернулась к нему, натягивая длинные перчатки.

Отец прошел в комнату, и я жестом попросила Манон оставить нас. Когда дверь закрылась, он тяжело опустился в кресло, словно ноги перестали его держать.

— Дочка… Я все еще не уверен, что мы поступаем правильно. Может, ну его к черту? — выпалил он с надеждой. — Скажем, что ты заболела. Что я передумал. Что угодно! Я не могу отправить тебя в этот змеиный клубок. У меня сердце не на месте.

Я подошла к нему и, опустившись на колени рядом с креслом, взяла его теплые ладони в свои.

— Папа, посмотри на меня.

Он поднял взгляд, полный боли.

— Я больше не та маленькая девочка, которая пряталась за твой сюртук при виде незнакомцев. И не та наивная дурочка, что верила в сказки о принцах. Я выросла. Может, немного резко, может, через боль, но выросла. Я могу постоять за себя.

— Вижу, — грустно усмехнулся он. — Ты стала жесткой, Элайна. Иногда я смотрю на тебя и… не узнаю свою дочь.

Внутри меня все похолодело. Этот момент всегда висел над нами дамокловым мечом. Искушение поведать правду было невыносимым. Сказать: «Я не Элайна. Я Вероника. Твоя дочь мертва, но я люблю вас, как родных».

Я смотрела в его добрые, усталые глаза и понимала — не могу. Это убьет его. Это разобьет сердце маме. Они любят меня, они гордятся мной, пусть и «изменившейся». Эта ложь была моим даром им. Моим актом милосердия. Или же трусостью…

— Люди меняются, когда жизнь бьет их лицом об асфальт… то есть, о ступени, — мягко поправила я себя, сжав его пальцы крепче. — Но это все еще я, папа. И я обещаю тебе: до свадьбы дело не дойдет. Этот фарс закончится быстрее, чем Арманд успеет понять, что произошло. Совсем скоро все решится. Просто дай мне немного времени. И верь мне. Пожалуйста.

Отец долго смотрел на меня, словно пытаясь прочесть что-то между строк, а потом порывисто притянул к себе и крепко обнял. Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая запах табака и одеколона, и почувствовала, как к горлу подкатил ком.

— Прости меня, — прошептал он. — Прости, что втянул тебя в это. Что не разглядел этих мерзавцев раньше.

— Ты не виноват. Ты хотел как лучше, — прошептала я в ответ, смаргивая непрошеную слезу. — Я люблю тебя, папа.

— А я горжусь тобой, — он отстранился, держа меня за плечи. — Горжусь той женщиной, которой ты стала. Ты сильная. Сильнее, чем я мог мечтать.

— Ну все, хватит сырости, — я шмыгнула носом и улыбнулась, возвращая себе боевой настрой. — Иначе испорчу макияж, и Арманд решит, что я плакала от счастья. А доставлять ему такое удовольствие я не намерена.

Отец рассмеялся, и этот звук немного разрядил атмосферу.

— Экипаж подан! — в комнату, шурша юбками, вплыла мама. Она выглядела великолепно, но ее нервозность выдавали пальцы, теребящие веер. — Эдгар, Элайна, пора. Мы не должны опаздывать на собственные похороны… ох, то есть, на помолвку.

— Отличная оговорка, мама, — хмыкнула я, поднимаясь. — Пойдемте. Не будем заставлять наших «дорогих» родственников ждать.

Дорога до особняка Де Рош прошла в молчании. Каждый из нас думал о своем, готовясь к предстоящему спектаклю. Нервно разглаживая ткань перчаток, лежащих на коленях, успокаивала себя, ощущая, как стилет на бедре приятно холодит кожу, напоминая, что я не жертва. Я охотник.

Когда карета остановилась перед парадным входом, я выглянула в окно. Особняк сиял огнями. Де Роши постарались на славу: иллюминация, музыка, вереница дорогих экипажей. Весь цвет Вудхейвена собрался здесь, чтобы поглазеть на «примирение века». Или на очередной скандал. Им было все равно, главное — зрелище.

Лакей распахнул дверцу. Отец вышел первым, подал руку маме, затем мне. Я набрала полную грудь прохладного вечернего воздуха, выдохнула страх и нацепила на лицо маску холодной, слегка скучающей аристократки.

— Ну, с богом, — шепнула я сама себе.

Мы поднялись по широким ступеням. Нас встречали десятки глаз. Любопытство, зависть, злорадство — я чувствовала этот коктейль кожей.

И, конечно, он.

Арманд стоял на верхней площадке, сияя, как начищенный грош. Его бархатный камзол был слишком ярким, улыбка — слишком широкой, а поза — слишком самодовольной. Он выглядел как кот, который не только добрался до кувшина со сливками, но и возомнил себя хозяином всего дома. Увидев нас, он расправил плечи и двинулся навстречу, раскинув руки, словно собирался обнять весь мир. Или задушить меня. Тут как посмотреть.