На протест у Бадена не хватило сил. Сладко причмокнув губами, он погрузился в сон.

Я посидела рядом еще какое-то время, поглаживая ребенка по волосам. Вслушиваясь в мерное дыхание, ощущала, как в душе разливается теплое чувство умиротворения.

Подоткнув одеяло у хрупкого тельца ребенка, на цыпочках вышла из комнаты, окрыленная проведенным с ним днем.

В сердце царил покой. Но стоило мне переступить порог спальни своего будуара, как этот покой мгновенно испарился.

Помещение было погружено в сумрак. Горел только камин, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые тени. Воздух казался неподвижным, но в нем висело незримое напряжение, тяжелое и густое, словно перед грозой. Я замерла, и по спине побежали ледяные мурашки. Шестое чувство, обостренное опытом двух жизней, кричало об опасности.

И тут от глубокой тени у стены отделилась высокая, темная фигура.

Я инстинктивно отшатнулась, спиной больно ударилась о косяк двери. Воздух застрял в горле, не давая издать ни звука. Прежде чем страх успел парализовать меня полностью, тень сделала шаг вперед, и отсвет пламени выхватил из мрака знакомые черты и россыпь серебряных волос.

Люциан.

Сердце бешено заколотилось, но теперь уже не только от страха. Я резко обернулась, проверяя, закрыта ли дверь, и прошипела, едва переводя дух:

— Герцог дэ’Лэстер, вы меня напугали до полусмерти! Кто позволил вам сюда войти? Это мои личные покои!

Мужчина стоял неподвижно, его лицо было скрыто в тени, но я чувствовала гнев, исходящий от него волнами, жаркими и плотными.

— Разве не вы настаивали на уединенной встрече? — голос гостя прозвучал низко, почти как рычание. В нем не было и тени прежней учтивости, только голая, необузданная ярость.

Я сжала кулаки, пытаясь совладать с дрожью в коленях. — Но не в моей спальне! Если нас сейчас увидят… О чем вы только думали?

Он сделал шаг ко мне, и теперь свет огня осветил его лицо. Льдисто-голубые глаза вспыхнули холодным синим блеском, скулы казались напряженными, а губы сжаты в тонкую белую полоску. Он был прекрасен и ужасен, как падший ангел.

— А что будет, если нас поймают? — мужчина бросил эти слова мне в лицо с холодной, язвительной усмешкой, неспешно сокращая дистанцию. — Боишься, что твой жених узнает?

Я растерялась от такой ярости и сделала шаг назад, упираясь спиной в холодную стену. Но он не остановился. Люциан приближался, срезая расстояние с хищной грацией, пока не оказался так близко, что я ощутила исходящее от него тепло и услышала его учащенное дыхание.

Воздух между нами сгустился, заряженный таким напряжением, что, казалось, вот-вот вспыхнет. Опасность и безумное, запретное влечение смешались в один пьянящий коктейль, от которого закружилась голова.

— Что за вздор? — выпалила я, пытаясь сохранить остатки самообладания. Голос дрожал, выдавая мое смятение. — Арманд… Я хотела поговорить о нем. Скоро у меня появится возможность войти в их дом, и я…

— Ты совсем с ума сошла? — его гневный рев прозвучал прямо над моей головой.

Я едва не сжалась, борясь с инстинктивным порывом.

Люциан был так близко, что его дыхание обжигало кожу:

— Думаешь, я рассказал тебе все для того, чтобы ты рисковала своей жизнью? Чтобы снова оказалась в лапах этого дегенерата, привязанная к нему? Отшей его! Пошли к черту его и его проклятую семейку!

— Нет! — резко выдохнула я, упрямо глядя в глаза мужчины, хотя все внутри трепетало. — Я согласилась на перемирие, чтобы…

— Плевать я хотел, ради чего ты согласилась! — рявкнул он в ярости.

— Отойди! Давай поговорим спокойно… — я попыталась выскользнуть из ловушки, в которую попала.

И тогда случилось то, чего боялась, и жаждала всем своим существом.

Люциан подался вперед, его руки схватили мои запястья, с силой прижав их к стене над головой. Я вскрикнула от неожиданности, но протест утонул в его требовательном, грубом поцелуе, обрушившемся на мои губы.

Это первое прикосновение не было нежной, вопрошающей лаской, больше напоминая нападение. Захват. Яростное, жадное, отчаянное столкновение. В движении его губ, языка, толкнувшегося в рот, отразилась вся злость, весь страх за меня, все то необузданное влечение, что копилось между нами с первой встречи.

Я попыталась вырваться, но хватка мужчины была железной. И тогда во мне что-то изменилось. Ответная ярость, столь же дикая и неконтролируемая, поднялась из самых глубин. Я перестала сопротивляться и ответила ему с такой же страстью, с таким же отчаянием.

Мир сузился до густого мрака комнаты, до треска поленьев в камине, до жара сильного тела, прижатого к моему, до вкуса настойчивых губ — горьковатого от кофе и терпкого от чего-то, свойственного лишь этому мужчине.

Голова пошла кругом, земля ушла из-под ног. Я тонула в незнакомом ощущении, забыв обо всем на свете.

В миг, когда мы оба, запыхавшиеся и ошеломленные, на мгновение оторвались друг от друга, пытаясь перевести дыхание, из первой комнаты будуара, за закрытой, но не запертой дверью, донесся встревоженный голос матери:

— Элайна, ты тут? Я слышала какой-то шум.

Каин

Не припомню, когда в последний раз терял над собой контроль. Возможно, никогда.

Я не осознавал, как оказался в конюшне, запрыгивая на коня, как промчался по ночному городу. В этот момент чувствовал только гул в ушах, свинцовую ярость и тяжесть в животе от слов Маркуса. Утопая в слепом, животном желание добраться до Элайны, не мог думать ни о чем другом. Все остальное растворилось. Предательские ноги сами несли меня сквозь мрак сада — к дому, к окну нужной комнаты.

Я, Каин Ривенгер, генерал королевской гвардии, крался к спальне знатной девушки, словно вор-домушник. Абсурд. Глупость, граничащая с безумием.

В густой тени у стены я пытался взять себя в руки. Напрасно. Тревога жгла изнутри, как яд. Мысль о том, что Элайна — умная, дерзкая, упрямая — могла добровольно подпустить к себе того мерзкого позера, сводила с ума.

Мой разум пытался удержать остатки холодного расчета, но эмоции срывали с цепи зверя. Ревность душила. В голове вспыхивали картины: Арманд рядом с ней, его руки касаются нежной кожи Элайны, губы ублюдка — там, где мне даже мечтать нельзя. От этих мыслей я сжимал кулаки до боли. Хотел разорвать напыщенного щегла, переломать ему все кости и вытряхнуть из тщедушной шкурки.

Безумие! Я просто сходил с ума!

«Что за идиотский поступок, Ривенгер?!— прошипел я сам себе, ощущая, как трезвый ум пытается пробиться сквозь пелену ревности, на которую даже права не имел. — Убирайся отсюда, пока не натворил глупостей!»

В миг, когда я уже собрался с духом и сделал шаг к окну, чтобы исчезнуть так же бесшумно, как и появился, дверь скрипнула. Я замер, притаившись во мраке у стены.

В комнату вошла Элайна. В слабом свете луны, пробивающимся сквозь окно, и тусклом пламени из камина ее силуэт казался призрачным. Пахло ночным воздухом, лавандой и ею — неповторимым, пьянящим ароматом, который уже несколько недель сводил меня с ума. Всё, что я знал о самоконтроле, рассыпалось в прах.

Мне ничего не оставалось, кроме как выдать себя.

Ярость, которую я пытался усмирить, вырвалась наружу, смешавшись с едкой, отвратительной ревностью. Ее слова об Арманде стали последней каплей. Мне не хотелось думать, что она переступит порог их дома, не хотелось представлять, как морда этого напыщенного щенка будет трескаться от самодовольства. Я боялся, что Элайна оступится и допустит ошибку, тем самым подвергая себя еще большей опасности. «Что помешает Оливеру Де Рошу кинуть ее в трюм и увезти в неизвестность? Если я облажаюсь, кто сможет помочь?! Безумная идея, чрезвычайно опасная. А самое раздражающее было то, что прекрасно знал — Элайна слишком упряма, чтобы отступить!»

Разум померк. Я не помню, как оказался рядом, как схватил ее запястья, прижал к стене, ощутив под пальцами учащенно бьющийся пульс.