Я сидела, не в силах пошевелиться, чувствуя на своей коже жар прикосновения этого странного, загадочного мужчины и тяжесть сказанных им слов. Смотря на его широкую спину, едва могла осмыслить все, что Люциан дэ’Лэстер рассказал, но знала лишь одно — остаться в стороне, зная правду, себе ни за что не позволю…

Элайна

Весь остаток дня я провела в состоянии глубокой, оглушающей растерянности. Слова Люциана о похищенных людях, о работорговле, в которую, возможно, были вовлечены Де Рош, гудели в моей голове навязчивым, тревожным шумом. Я механически улыбалась Бадену, кивала на какие-то шутки Люциана, но мой разум был далеко. Ловя на себе задумчивые, тяжелые взгляды мужчины, понимала, что он видит мое смятение. Герцог дал мне слишком много информации за один раз, и мой мир, только начавший обретать новые очертания, снова рухнул, превратившись в подобие бездны, наполненной тенями.

Перед расставанием я, набравшись смелости, спросила Бадена, хочет ли он провести у меня пару дней. Глаза ребенка загорелись таким безудержным восторгом, что мое сердце на мгновение сжалось от тепла. — Правда? Я могу? — мальчик подбежал к Люциану, ища подтверждение.

— Конечно, — герцог кивнул, и его взгляд скользнул по мне, наполненный странной смесью нежности и тревоги. — Уверен, вы весело проведете время.

Мы договорились о деталях, и я направилась в мастерскую миссис Эвет, как в убежище. Там, среди знакомого запаха тканей и уютного хаоса, попыталась найти душевное равновесие, погружаясь в монотонную, почти медитативную работу над платьем. Но игла в моих пальцах была неуверенной. Каждый стежок напоминал о хрупкости нашего положения.

Мне так и не удалось в полной мере сосредоточиться на деле. В голове набатом звучали слова Люциана. Тени, которые он обрисовал, были такими густыми и чудовищными, что солнечный свет за окном казался лишь презрительной насмешкой. Работорговля. Похищенные девушки и дети. И мое скромное, ничем не примечательное приданое, оказавшееся в самом эпицентре урагана жадности и жестокости.

Проведя несколько часов в лавке, механически помогала миссис Эвет с вышивкой, но мои мысли были далеко. Я пыталась придумать, как подступиться к родителям. Как сказать отцу, что на его землях скрыто богатство, не выдавая источник своей информации. Интуиция и здравый смысл подсказывали, что объяснение — «птичка на хвосте принесла» — отца и мать совершенно не устроит.

Сидя в экипаже и направляясь к дому, я обдумывала, как бы начать этот непростой разговор, когда камеристка привлекла мое внимание.

— Миледи, вы так бледны... Вам нездоровится? Когда вернемся, я заварю для вас чай и подготовлю горячую ванну, — ее голос был полон неподдельной тревоги.

— Все хорошо, Манон, — отмахнулась я, стараясь улыбнуться. — Просто устала. И мысли одолевают. Нет причин для беспокойства.

Девушка не стала настаивать, но пытливый взгляд ясно дал понять — она не верит. Я была на взводе, что слишком сильно бросалось в глаза.

Страх, что своими откровениями нанесу вред родителям Элайны, душил, и все же я не могла молчать. Они имели право знать.

Экипаж остановился у нашего дома. Я глубоко вздохнула, расправила плечи и вышла на улицу. Прохлада осеннего вечера немного взбодрила, придавая смелости.

Поспешно поднявшись на крыльцо, переступила порог прихожей и, сбросив легкий плащ, направилась прямиком в гостиную, где, как знала, родители проводили время перед ужином. Но едва шагнула в комнату, как застыла на месте, словно вкопанная.

Освещенный мягким светом свечей, словно нашкодивший школьник на диване сидел Арманд Де Рош.

При моем появлении он подскочил, будто ему в зад впилась пружина. Лицо графа, обычно надменное, сейчас было искажено маской искреннего, почти панического отчаяния. И прежде чем я успела что-либо сообразить, он, не сводя с меня глаз, рванул вперед и рухнул у моих ног на колени.

В воздухе повисло изумленное молчание. Мать, сидящая в кресле, побледнела, с широко раскрытыми глазами, а отец, стоящий у камина, застыл в полнейшем недоумении.

— Элайна! — выпалил Арманд, забывая о формальном обращении, но тут же исправился. — Леди Делакур! — его голос сорвался на высокие, почти истеричные нотки. — Наконец-то вы здесь! Я… Я был дураком! Полным, безнадежным, слепым ослом! Но теперь все осознал! Все свои ошибки!

Я стояла, не в силах пошевелиться, и смотрела на эту унизительную пародию на раскаяние.

Ошеломленный взгляд метнулся к Манон, которая лишь удивленно пожала плечами, прижимаясь к стене. Ее широко распахнутые глаза ясно говорили:

«Я и сама ничего не понимаю!».

А тем временем граф продолжал изливать свое лживое раскаяние:

— Я испугался, понимаешь? — произнес он, хватая мою руку своими холодными, влажными пальцами.

От этого телесного контакта по телу пробежала волна отвращения. И я резко вырвалась, с трудом не передернувшись.

— Испугался брака, ответственности… — дрожащим голосом тараторил Арманд, вновь забывая о приличиях. — Но теперь я все понял! Мысль о том, что ты можешь ответить взаимностью этому... этому герцогу дэ’Лэстеру, сводит меня с ума! Я ревную! Проклятье, схожу с ума от ревности! Я не могу думать ни о ком, кроме тебя, Элайна!

Он унижался. Не стесняясь моих родителей и слуг, ползал на коленях, зная, что завтра слухи распространятся по всему Вудхейвену.

И в этот момент, когда первый шок немного отступил, до меня дошла истинная причина разыгранного здесь спектакля. Его поведение не было раскаянием. Это — паника. Паника человека, который видит, как его мечта ускользает. Он понял, что Люциан — реальная угроза планам заполучить сокровища, скрытые в недрах земель. И данная мысль довела Арманда до истерики. Он сходил с ума не от безумной ревности, а от сжигающей все моральные ценности алчность. Впрочем, их у графа Де Рош давно не наблюдалось.

В венах закипела кровь от ярости и омерзения. Но я заставила себя дышать ровно, изображая на лице холодную, надменную маску оскорбленной добродетели.

— Вы удивительно легко меняете свои убеждения, граф, — произнесла ледяным тоном. — Еще недавно я была для вас «дойной коровой» и «унижением рода». Что же изменилось? Кроме появления возможного конкурента?

— Все! Все изменилось! — выпалил он, захлебываясь словами. Безумный, полный отчаяния взгляд заискивающе скользил по моему лицу, в попытке найти признаки смягчения. — Я был слеп! Глуп! Как мог… Как… Прошу… Нет! Умоляю, дай мне шанс все исправить! Я сделаю все, что ты пожелаешь! Заставлю забыть ту боль, что причинил! Стану, кем захочешь! Позволь доказать, что я могу быть тем, кто тебя достоин!

Я стояла, глядя на него и ощущая, как внутри бурлит отвращение.

Арманд сыпал клятвами и обещаниями, и с каждым его словом во мне зрело странное, безумное решение. Оно было опасным, безрассудным и пахло сумасбродством.

«Если Люциан узнает, он собственными руками придушит меня!»

Но мысль о Бадене, о пропавших детях и женщинах, о душевной боли, с которым герцог говорил об их судьбе, придавала мне решимости.

Если бы я стала невестой Арманда… Пусть и мнимой… У меня появился бы доступ в их дом. Возможность подслушать разговоры, найти какие-то записи, что-то заметить… Что угодно!

Я могла бы использовать слепую алчность пустоголового идиота, чтобы добраться до истины. Узнать, замешаны ли Де Рош в торговле людьми. Это был шанс. Единственный шанс, который мне неожиданно подарила судьба.

Я смотрела на него, на этого смазливого, ничтожного человека, стоящего на коленях в порыве фальшивого отчаяния. И осознавала, что могу сыграть в эту игру. Сыграть лучше него.

— Дай мне всего один шанс, Элайна! Один лишь шанс доказать свою любовь!

Он не сводил с меня глаз, в которых плескалось такое наигранное обожание, что живот скрутило от подступившей тошноты.

Я заставила себя подержать паузу, сделать вид, что обдумываю его слова. Видела, как родители переглядываются в полной растерянности. Они не знали, что и думать.