«Значит остается лишь одно… Ему что-то нужно!» — тут же пришло осознание.

Я наблюдала за паломничеством, не говоря ни слова. В груди лишь клокотала тихая ярость. Последней вошла группа слуг в ливреях с чужим гербом — гордый олень на лазурном поле. Де Рош.

Один из них, старший лакей с надменным лицом, склонился в почтительном, но исполненном скрытого высокомерия поклоне. — Ваше сиятельство… — поприветствовал он родителей, переводя взгляд на меня. — Миледи Элайна Делакур! Граф Арманд Де Рош просит передать вам эти скромные дары в знак своего глубочайшего восхищения и раскаяния. Он надеется, что вы соблаговолите принять их и простить его несвойственное джентльмену поведение, вызванное досадным недоразумением. Также он молит вас о снисхождении и возможности объясниться лично.

Я медленно поднялась. Платье, все еще казавшееся чужим и странным, зашелестело вокруг ног. Подойдя к горе коробок и цветов, провела по ним рукой, задевая голубую ленту.

«Белые розы. Символ невинности. Какая насмешка!»

Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

Гордо расправив плечи, я обернулась к лакею, с холодностью, присущей оскорбленной женщине, заговорила спокойно и сдержано, контролируя каждое слово:

— Бертран, — обратилась к дворецкому, не сводя глаз с чужого слуги, — прошу вас проследить, чтобы этот мусор немедленно вынесли из дома! — указала я на груду подарков. — Но прежде проводите незваных гостей.

Лицо лакея вытянулось от изумления. Он явно ожидал другой реакции.

— Но, миледи… Граф…

— А своему графу, — перебила я его, и мой голос зазвенел сталью, — передайте дословно. Я не нуждаюсь в его извинениях. Не знаю, зачем они ему понадобились. Он сам прилюдно отказался от чести стать моим супругом, за что благодарю его. Но теперь я не намерена тратить свое время на неотесанного хама, забывшего о собственном достоинстве и правилах приличия. Дверь — там.

Каин

Огонь в камине плясал, отбрасывая на стены гостиной причудливые тени, которые казались живее и честнее, чем большинство обитателей этого города. Я сидел в глубоком кресле, уставившись на языки пламени, но видел не их. Перед глазами стояло худенькое, испуганное лицо с большими темными глазами.

Семья Лакруар оказалась редким исключением в этой паутине аристократического лицемерия. Они предоставили нам не просто крышу над головой, а целое гостевое крыло, обеспечивая идеальное прикрытие и демонстрируя ту самую преданность короне, о которой король говорил с таким уважением. Их искренность подтвердилась сегодня, когда я, извинившись за беспокойство, привел в столь безупречный дом грязного, промокшего беспризорника. Герцогиня, женщина с умными, добрыми глазами, не выказала ни капли высокомерия, брезгливости или раздражения. Ее реакция была мгновенной и практичной: теплая ванна, чистая одежда, еда и лекарь. В участии аристократки не наблюдалось показного благородства — лишь искреннее желание помочь.

Но даже гостеприимство герцогской семьи не могло развеять тяжелый камень, лежавший у меня на душе. Камень, оставленный словами маленького Бадена.

Смотря на танцующее в камине пламя, я впился пальцами в подлокотники кресла и вновь утонул в воспоминаниях, слыша в голове тихий, робкий голос ребенка, пережившего слишком много для своего возраста. Ему было от силы лет шесть… Но глаза, эти глаза. Они повидали столько боли и предательства, со сколькими столкнулся далеко не каждый взрослый.

Комната, выделенная для мальчика, была уютной и теплой. Он сидел на краю большой кровати, укутанный в мягкий халат, который казался на нем огромным. Его темные волосы еще не высохли, а на щеках играл румянец после горячей ванны. На коленях парнишки лежала принесенная мной тарелка со свежими булочками, как та, из-за которой он едва не утонул. Я намеренно задержался в городе и, посадив леди Делакур в экипаж, отправился в пекарню, игнорируя мокрую одежду.

Теперь же сидел напротив маленького воришки, на низком табурете, чтобы быть с ним на одном уровне. Маркус стоял у двери, его обычно насмешливое лицо выглядело серьезным.

— Кушай не спеша, — мягко сказал я. — Они твои. Никто не отнимет.

Мальчик посмотрел на меня с недоверием, затем его взгляд снова упал на булочки. Он схватил одну и впился в нее зубами с такой жадностью, словно не ел неделю, хотя я точно знал, что ранее его сытно накормили. Ребенок не жевал, а глотал куски, зажав остальное в кулаке так крепко, что костяшки побелели.

«Голод… Мальчик не понаслышке знает, что это такое…» — с тоской подумал я, вспоминая собственное непростое детство. В этом маленьком сорванце я видел свое отражение, отчего становилось лишь больнее. Времена менялись, а дети снова и снова оказывались в тяжелых обстоятельствах, вынужденные выживать.

— Как тебя зовут? — спросил его, когда первая булка исчезла.

— Баден, — прожевал парнишка, крошки посыпались на его колени, отчего ребенок стушевался, словно ожидая, что его отругают.

Но я намеренно проигнорировал эту мелочь, продолжая диалог.

— Красивое имя. Баден, где твоя мама?

Он замолчал, его глаза потускнели. Пальцы еще сильнее сжали вторую булку. — Мама… Мама умерла. Кашляла, кашляла… а потом уснула и не проснулась. Это было давно.

«Давно? Год назад… два… для столь маленького ребенка несколько месяцев — невероятный срок…»

— А папа?

Лицо Бадена исказилось от страха и ненависти, столь сильной, что сердце у меня сжалось. — Папа… папа сказал, что я мешаю и он не может меня кормить. Потом пришел дядя, чужой, он пах странно. Папа взял у него монеты… много монет… а странный господин схватил меня за руку и увел. Говорил, что я буду работать у него далеко-далеко.

«Продал собственного ребенка иноземцу», — мысль была настолько чудовищной, что по коже побежали мурашки. Я видел результаты таких «сделок». Неоднократно слышал о детях, которых закидывали в трюмы кораблей, увозя слишком далеко от родных берегов.

Интуиция подсказывала, что их жизни были короткими. И пусть по закону работорговля запрещена и каралась смертной казнью, всегда находились идиоты, готовы рискнуть ради наживы.

— Ты сбежал? — спросил я, стараясь придать голосу спокойствия, но он прозвучал хрипло.

Баден кивнул, его глаза заблестели. — Укусил дядю за руку, когда он тащил меня по рынку. И побежал. Бежал долго. Прятался. Теперь живу под мостом, у большого парка. Там сухо… почти всегда. Только когда идет сильный дождь, холодно.

Он сказал это с такой простотой, как будто рассказывал о чем-то обыденном. Жить под мостом. Для него это была норма.

Резко выдохнув, с силой сжал кулаки. Ярость, горячая и слепая, подкатила к горлу. Снова прокручивая в голове рассказ ребенка, представил его «отца», этого ублюдка, обрекшего сына на рабство и мучения. Мне хотелось лично найти его и вспороть брюхо, четвертовать, и сделать это не как «гнев короля», а как человек, защищающий дитя.

Тихий щелчок двери вывел меня из тревожных размышлений. В комнату вошел Маркус. С тяжелым вздохом он опустился в соседнее кресло.

— Спит, — тихо сообщил друг. — Упрямец, держался до последнего, пока глаза не слиплись. Лекарь сказал, что кроме недоедания и легкой простуды, вроде бы ничего серьезного. И что, Каин? — мой напарник откинулся на спинку кресла. — Что будем делать с сорванцом? Мы могли бы отправить его в приют, но оба понимаем — это не лучший вариант.

— Ему нужна семья, — прорычал я, наконец найдя силы для разговора. — Настоящая.

В памяти снова всплыл образ Бадена. Он доел свою булку и посмотрел на меня тем пронзительным, взрослым взглядом, который никак не подходил его годам.

«Милорд… — голосок ребенка задрожал. — Можно… можно остаться с вами? Я не помешаю! Буду очень стараться! Я умею мыть полы, чистить сапоги… Научусь всему! Только не прогоняйте меня. Пожалуйста. Не выбрасывайте».