— Больше похоже на переворот — в Москву вводят танки.

— Дожили! Для чего танки-то? Народ у нас послушный, хоть и любит покричать, а ведь раззадорить людей — все может случиться.

— Знаете, Алексей, чем больше я пытаюсь во все это вникнуть, тем больше убеждаюсь, что творится величайшая нелепость. Но одну фразу из речи вы, видимо, упустили — ту, где говорится о преступных элементах и расхитителях народного добра. Предупреждаю: если начнутся массовые чистки, то первым попадете под эту категорию именно вы.

— Я?!

— Разумеется, — хмыкнув, подтвердил Самсонов, — ведь официально вы являетесь директором кооператива — комбината бытовых услуг. Если вскроются некоторые сделки, которые были проведены через ваш комбинат и за вашей подписью, то… Не хочу вас пугать, но расстрельная статья за хищение в особо крупных размерах еще действует.

Побледнев, Алексей покачнулся и вцепился пальцами в край стола.

— Я бы вообще только салоном занимался и стриг людей, — жалобно залепетал он, — но я ведь тоже не каменный. Старые клиенты просят, есть еще и такие, что у бабушки моей стриглись — как я могу отказать? Да и кто виноват, что в магазинах по полгода талоны не отоваривают?

— Погодите, причем здесь талоны? — на лице Самсонова было написано совершенно искреннее недоумение.

— Как это «причем»? В магазинах пусто, а у нас на складе морозильники забиты — для ресторанов и кафе всегда все, пожалуйста, Володин в миг без отказа доставляет. Вот я и решил — для клиентов, что у меня стригутся, со склада на комбинате я мясо по два двадцать отпускаю, а масло по три сорок. Жалко же с людей драть — там ведь и многодетные есть, и пенсионеры. Зато, если свадьбу или банкет кто заказывает, я им, наоборот, на все цену завышаю, поэтому до сих пор у меня концы с концами и сходились. Матушка моя ведь в торговле работала, я с детства наслышан, как такое делается — она всегда говорила, что если уж человек решил торжество устроить, то мелочиться и копейки считать не станет. Но вчера вечером я последнее мясо по госцене распродал, потому что нынче богатый клиент должен был предварительный заказ на свадьбу оплатить, а Володин свежий завоз сделать. Но теперь какая свадьба, какой завоз! Так что на сей моменту меня по деньгам крупная недостача. Расстреливайте, виноват.

С минуту Самсонов смотрел на него круглыми от изумления глазами, потом, откинувшись на спинку стула, начал безудержно хохотать.

— Простите, Алексей, — наконец-таки сумел он выговорить, вытирая слезы смеха, — я всегда считал вас человеком искусства, но не предполагал, что вы, к тому же, еще и Робин Гуд. Однако, да будет вам известно, через ваш комбинат проходят гораздо более крупные аферы, чем ваши интимные мясные делишки с клиентами. Не буду сейчас вдаваться в подробности, но отвечать за все придется именно вам.

— Почему меня об этом не предупредили? — с укором спросил Алексей.

— Зачем? Вам ведь с самого начала было понятно, что я собираюсь использовать этот кооператив для некоторых своих, скажем, комбинаций. Это вас абсолютно не касалось, от вас требовалась только подпись, за это вам хорошо платили. Однако в такой ситуации подставлять вас я не желаю, поэтому предлагаю исчезнуть.

— Спасибо вам огромное за такую заботу. И куда же я должен ехать?

Самсонов сделал вид, что не заметил иронии, прозвучавшей в голосе Алексея.

— Пока все аэропорты открыты, — невозмутимо ответил он, — хотя мне это не совсем понятно. Если они ввели чрезвычайное положение, то почему не перекрыли границы? Закрывают газеты, а «Эхо Москвы» вещает вовсю, и никто его не глушит. Так что пока самолеты летают, но никто не знает, что произойдет позже. Через час будете в Москве, оттуда вас переправят в Швейцарию, а там встретят и обустроят, я уже отдал распоряжение.

— Заграницу? Нет, что вы, как я могу? Я ведь и брата своего, как вы сами советовали, на комбинате устроил работать, вдруг с него за меня спрос будет? Сам комбинат-то теперь закроют?

— Ваш брат всего лишь электрик, какой с него спрос, не смешите, пожалуйста! Комбинат же, думаю, в ближайшие день-два работать не будет, а там дальше — посмотрим по ситуации. Мне вообще кажется, что все не так уж страшно, но раз я вас в это втянул и не предупредил, как вы меня упрекнули, то должен на сто процентов обеспечить вашу безопасность, так что собирайтесь.

Алексей стало неловко.

— Да нет, это я уж сгоряча сказал — чего мне вас упрекать, у меня своя голова есть. Однако уехать заграницу мне сейчас никак нельзя — ведь если что, так и вернусь нескоро, а в Москве есть одна женщина… Короче, моя была оплошка, — сконфужено признался он, — но теперь уж ничего не поделаешь — шестой месяц пошел. Думал даже расписаться и сюда ее привезти, а теперь, видите, как получается. Но в любом случае мне ее, Таю мою, оставить сейчас в таком положении нельзя — у нее на свете кроме меня ни одной души.

Взгляд Самсонова затуманился грустью.

— Я не знал, простите. Все равно — уезжайте. Я о ней позабочусь, даю слово.

— Нет, — Алексей сказал это очень мягко, но твердо, — Тая моя, видите ли, немного не от мира сего. Ее многие обижали в жизни, поэтому она всех боится и никому не верит — кроме меня, — смех его зазвенел нежно и немного смущенно, — не знаю уж, чем я удостоился. Знаете, что я сделаю — раз вы говорите, что мне тюрьма светит, то поеду-ка я пока к Тае и у нее отсижусь. Москва велика, кому там до меня будет дело — своих расхитителей, небось, за перестройку накопилось.

Самсонов вздохнул.

— Ладно, я вижу, что вас не переубедишь. Летите в Москву и сидите там у своей Таи — носа никуда не высовывайте. Единственно, о чем я хотел вас просить… — внезапно он запнулся, потом прикрыл глаза и качнул головой, — хотя нет, не надо.

Алексей мягко коснулся его руки.

— Как ваши дети — вы знаете?

— Нет, — из груди Самсонова вырвался тяжелый вздох, — после нашего с вами разговора я решил не вмешиваться в их жизнь — ничего хорошего это не даст. Решил, что мне не следует их видеть, с ними разговаривать — даже по телефону. Не следует о них думать, даже знать о них ничего не следует. Но сейчас мне вдруг стало тревожно — «Эхо Москвы» сообщило, что Ельцин едет в Москву, у «Белого дома» начал собираться народ. Наверняка будут беспорядки, а ведь молодые всегда первыми везде лезут.

— А знаете что, — неожиданно предложил Алексей, — давайте, я к ним зайду. Посмотрю, как живут, поговорю, если надо.

— Да ведь вы боитесь чужих мест, — рассмеявшись, возразил Самсонов, — помните, как в Париже ударились в панику, когда заблудились на Вандомской площади?

— Ничего, как-нибудь. Говорите адрес.

— И как же вы им представитесь?

— Как есть, так и представлюсь — что я друг их отца. Покойного отца, раз уж вы так решили.

— Вы не знаете ни моего настоящего имени, ни фамилии…

— А вы мне их скажете. Скажете ведь? — Алексей спокойно посмотрел Самсонову в глаза, и тот опустил голову.

— Скажу, — глухо произнес он. — Я мог бы предоставить в ваше распоряжение одну из наших машин в Москве, но у вас ведь нет прав, а мне не хочется, чтобы кто-то из водителей знал…

— И не надо, я на метро доберусь. Метро там далеко?

— Когда мы только переехали, было далеко, но в восемьдесят седьмом открыли новую ветку. «Теплый Стан» в двух шагах от нашего… от их дома.

— Доберусь, у людей спрошу, в крайнем случае. Но если вдруг что…

Их глаза встретились, Самсонов кивнул.

— Я позабочусь о вашей Тае, не тревожьтесь.

Самолет прибыл в Москву по расписанию. По дороге из Домодедова до метро «Парк Культуры» Алексей и остальные пассажиры экспресса слушали включенное на полную мощь радио, оторопело переглядывались, но комментировать услышанное не решались. В метро же люди вели себя раскованней, двое мужчин, стоявших вплотную к Алексею, весело обсуждали текущие события прямо у него под ухом, сквозь стук колес поезда до него отчетливо доносились обрывки фраз:

— Слушал «Эхо Москвы», сообщили, что Ельцин приехал в Белый дом, Руцкой и Хасбулатов тоже там. Говорят, народ собирается, к ночи ждут штурма.