— Во-первых, тридцать четыре, а во-вторых, Алексей тоже не молоденький — тридцать три уже, тридцать четыре скоро. В прочной семье жена должна быть чуточку старше мужа.

— Ладно, пора мне уже, — посмотрев на часы, Алексей подмигнул брату и поднялся, — доброго вечера всем.

Когда за ним со стуком закрылась входная дверь, Коля сморщил нос и весело загоготал.

— Опять Лешка сбежал от твоих сватаний! Мам, тебе еще не надоело? Оставь ты его в покое со своими невестами, он, может, не создан для семейной жизни.

Прокоп, обычно редко споривший с женой, на этот раз подержал сына.

— Да и правда, оставь ты Алешку в покое, — добродушно сказал он жене, — а то он уже скоро бегать от твоих невест будет.

— Что за радость быть холостым, не пойму, — в сердцах проговорила Ирина и начала собирать со стола посуду, — поймет, когда, стариком станет, а уже поздно будет.

В течение последующих двух лет она регулярно возобновляла свои попытки найти старшему сыну достойную спутницу жизни, в последний раз это окончилось скандалом. На следующий день после впустую прошедшего званного вечера рассерженная Ирина явилась к Алексею, пылая гневом.

— Я специально людей приглашаю, и каких людей?! К председателю райсобеса племянница из Москвы приехала. Из Москвы, доходит это до твоей дурьей головы?! Квартира в Москве, на работу бы тебя там устроили, а женщина-то какая хорошая! Воспитанная, в школе работает. Чего тебе еще надо? Тебе уже тридцать пять!

— Мам, ну я ведь с ней честно потанцевал, как ты и просила, — добродушно отбивался Алексей, пытаясь не рассмеяться, — чего ты еще хочешь?

— А что ты ей сказал?! Нет, ты подумай, что ты ей сказал! Ты сказал, что у нее ужасная прическа!

— Я совсем не так сказал, но стрижка у нее и вправду ужасная. Разве можно при длинном носе и остром подбородке так стричь челку? Я просто посоветовал ей…

— Ах, ты просто посоветовал! — ядовито-спокойно произнесла Ирина. — А ты знаешь, что она обиделась, и после твоих советов у меня будут испорчены отношения с влиятельными людьми?

— Да не бери в голову, мам, — защищаясь, он попытался польстить честолюбию матери, — ты у нас тоже директор гастронома, не абы кто. А если она обижается, то глупая — я ей только хорошего хотел.

— Ах, она глупая, значит! А сюда к тебе очень умные ходят, да? Думаешь, я не знаю, сколько у тебя тут баб перебывало? Мне уже перед людьми стыдно!

— А у меня тут не только бабы — мужчины тоже бывают, я же на дому стригу.

— Ты из меня дуру-то не делай, а то кругом дураки — не видят, когда ты кого стрижешь, а кого…

— Ладно, мам, все, ко мне клиент пришел, мы с тобой в другой раз договорим.

В прихожей действительно настойчиво звонил звонок. Разъяренная Ирина пулей вылетела из квартиры сына, чуть не сбив с ног входившего Самсонова. Тот прислонился к стене, задумчиво глядя ей вслед.

— Это ваша мама?

— Заходите, садитесь. Да это моя мама, она сегодня слегка не в духе.

— Я помешал вашему разговору? Вам нужно было позвонить мне — я пришел бы в другой раз.

— Нет-нет, наоборот, если честно, то вы меня просто спасли, — засмеялся Алексей, обвязывая клиента простыней и разворачивая его вместе с креслом лицом к зеркалу.

— Спас, правда? И от чего же?

— От женитьбы.

Вопреки ожиданию Алексея Самсонов остался серьезным.

— А знаете, — каким-то странно мечтательным тоном сказал он, — иметь жену и детей — действительно, большое счастье.

— Если так думаете, то почему сами в холостых ходите? — шутливо спросил Алексей и внезапно заметил, что клиент его дрожит, а лицо в зеркале побледнело.

— Я женился очень рано, у меня все это было — любимая женщина, дети, интересная работа. И все это у меня отняли, все! У меня не осталось даже имени — я живу по чужому паспорту.

— По чужому, — неопределенно произнес парикмахер и неожиданно признался: — А ведь знаете, я такое за вами подозревал, даже точно знал, можно сказать.

— Знали? Откуда? — плечи Самсонова напряглись.

Алексей не стал скрывать правду.

— Вы помните, как в первый раз ко мне приходили? Забыли тогда бумажник? Я его взял, бежать за вами хотел, а у меня из рук вдруг вырвалось — все посыпалось на пол. Ну, я и… когда подбирал в паспорт взглянул, извините уж за любопытство, а там год рождения. Я ведь, не хвалясь, вам скажу: возраст клиента по волосу точно могу определить. Поэтому сразу понял, что что-то тут неладно. Конечно, могли и в паспортном столе ошибиться, всяко бывает. Вы ведь, если по-настоящему, то где-то с пятидесятого или с пятьдесят первого, да?

— С пятьдесят первого, — поникнув головой, тихо обронил Самсонов.

— Голову держите ровно, не опускайте. Так вы мой, стало быть, ровесник. Но как же так вышло, что у вас все отняли? — он сразу же спохватился. — Нет, вы мне, конечно, не обязаны рассказывать, если не хотите.

— Ценю вашу деликатность, но теперь уже можно. Не думайте, что я преступник и скрываюсь — меня принудили к этой жизни. Так вышло, что я неожиданно для себя самого оказался втянутым в борьбу сильных мира сего — случайно узнал, что ценнейшая коллекция картин, которую в восемнадцатом веке русский купец Соловьев передал в дар церкви, была преступным образом вывезена из СССР и продана. Человек, который по наивности своей попытался добиться правды и разоблачить преступников, был убит, а мне, свидетелю, предложили исчезнуть и жить под его именем. Хотя, точнее сказать, не предложили — у меня не было выбора. Это все произошло в конце семьдесят девятого, почти шесть лет назад, но даже после того, как умер Брежнев, сняли с поста замминистра его зятя Чурбанова, а тогдашний глава МВД Щелоков застрелился, я все равно боялся — не за себя, за своих близких. Боялся даже узнать, что с ними, как они живут. Но теперь началась перестройка, — голос клиента неожиданно зазвучал возбужденно и страстно, — я верю Горбачеву, я верю, что в стране началась новая жизнь! Прошлого все равно не вернуть, но я безумно хочу к жене и детям, у меня нет в жизни ничего дороже них.

— Вот, как бывает, даже и не поверишь, что такие вещи взаправду случаются! — Алексей покачал головой и осторожно добавил: — Но только ведь вы уже сколько семью не видели — шесть лет? Лучше бы сначала написать или, может, позвонить. Потому что ведь шесть лет…

— Нет! — Самсонов так резко мотнул головой, что Алексей едва успел отдернуть ножницы, чтобы его не уколоть. — Не буду ни писать, ни звонить. Сегодня утром я написал заявление с просьбой уволить меня по собственному желанию и вечером уезжаю в Москву — к ним. Что бы ни случилось, но меня уже больше никто и никогда не сможет разлучить с моей семьей. Не знаю пока, правда, как я стану им объяснять, что скажу, но…

— Да скажите правду, что еще говорить? Тут ведь нет ничего стыдного, вы же не к другой женщине сбежали.

— Поверит ли Халида правде, как вы считаете?

— Халида! Какое имя красивое у вашей жены! Должна поверить, почему же нет? В крайнем случае, так вы ведь у нас в городе шесть лет почти прожили, работаете хорошо — даже в областной газете про наш музей Ленина писали. Так что если надо, все подтвердят, и я первый.

— Знаете, я мог бы обратиться с заявлением в прессу и рассказать о своей судьбе. Меня сочли бы жертвой застойного времени, мне бы сочувствовали, может быть, пели бы дифирамбы, как бывшим диссидентам. Но я хочу, чтобы моя Халида мне поверила без всяких заявлений и подтверждений, ведь мы никогда друг другу не лгали. Дети вот только… Хотя они уже почти взрослые и тоже имеют право знать правду.

Закончив стрижку, Алексей тщательно протер напудренной ваткой лицо и шею Самсонова, снял мелкие волоски.

— Вот вы и готовы, пусть жена полюбуется, как мастер Тихомиров все эти годы вас стриг.

Расплатившись с Алексеем, клиент на прощание стиснул ему руку.

— Спасибо, — сказал он, глядя на мастера сияющими глазами, — спасибо за все и прощайте!

— В столице будете волосы подравнивать — обязательно идите к хорошему мастеру и скажите, чтобы форму сохранял, — наставлял его Алексей, провожая до двери, — а случится снова быть у нас в городе — милости просим подстригаться, и жену приводите.