— Дама, вы куда без очереди? Не пропускайте ее, она не стояла!

— Я только спросить, — нагловатого вида тетка бесцеремонно попыталась пробиться к окошку, но ее оттеснили:

— Все мы только спросить! Не пускайте ее, по списку пусть подходят, по списку!

Потом ярость будущих абонентов АТС дружно обратилась на худенькую девушку в очках, пытавшуюся пробить себе дорогу сквозь толпу. Ей долго не давали пройти, а давешний мужчина, пока его жена вместе со всеми кричала и теснила зарвавшуюся нахалку, восторженно посматривал на Халиду. Наконец выяснилось, что девушка в очках — третий оператор, опоздавшая на работу. В конце концов, ей удалось-таки занять свое место за окошком. Недремлющая супруга, проследив издали за направлением взгляда мужа, поторопилась вернуться на свое место и, усевшись, раздраженно спросила:

— Ты лучше посмотри, все документы взял, ничего не забыл?

— Да ты сама вчера сто раз все проверила и перепроверила! — проворчал супруг, с неохотой переводя взгляд с красивой соседки на натекшую с сапог лужу под ногами.

— Тебя не проверишь, так ты голову дома оставишь, — она повысила голос и говорила хозяйским тоном, словно утверждая перед всеми свое неотъемлемое право на него. — Достань папку, я еще раз посмотрю на всякий случай. Подожди, вот выписка из домовой книги, вот паспорт. А открытка где? — в ее хозяйском тоне неожиданно зазвучали истерические нотки: — Где открытка, я спрашиваю?!

— Да что ты орешь, у меня уши заложило.

— Я же еще и ору! Давай, езжай за открыткой — без нее заявление не примут.

— Да вот она, в паспорте твоя открытка, — с досадой огрызнулся муж, — очки одень, если слепая!

Халида до сих пор старалась не прислушиваться к супружеской перепалке, а тут вдруг похолодела — утром она тоже тщательно проверила, лежат ли в ее сумочке деньги, паспорт и выписка из домовой книги, а вот присланная из АТС открытка с приглашением осталась… Где же она осталась? Да, скорей всего, в ящике письменного стола.

— Мама, ты посиди, а я немного пройдусь, — ей не хотелось лишний раз дергать и тревожить мать.

— Куда ты? — забеспокоилась Фируза. — Я с тобой.

— Нет, я немного прогуляюсь и приду, а ты посиди — вдруг очередь пропустим.

В принципе, все было не так уж и страшно — их очередь должна была подойти не раньше, чем через час, а на такси двадцати минут вполне хватило бы, чтобы обернуться до дома и обратно. Зеленый огонек показался из-за угла, едва Халида вышла из здания АТС. Она вскинула руку, и машина, скрипнув колесами, остановилась. Водитель на просьбу красивой пассажирки поторопиться, приосанился и подкрутил усы:

— Вмиг домчу, не волнуйтесь. Бумажку какую, небось, дома забыли? Видите, как угадал! Потому что я из этой АТС постоянно людей вожу — забудут дома документы, а в последний миг спохватятся и мчатся домой на такси. Вчера вот тоже двоих возил — отсюда и обратно. Нет, телефон — первое дело, что там ни говори!

Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить брата, Халида бесшумно открыла входную дверь и прошла к себе в комнату. Открытка действительно лежала в ящике письменного стола. Сунув ее в карман, она вышла в коридор, но внезапно остановилась, привлеченная звуком голосов, и заглянула в приоткрытую дверь комнаты, где спал Ильдерим.

Ее брат и Наташа, оба обнаженные, лежали, сплетясь телами, словно не в силах разомкнуть объятия после страстных минут любви. Они не заметили поспешно отступившую назад Халиду, а она, в ужасе прижавшись к стене, слышала каждое сказанное ими слово.

— Сегодня было так хорошо! — свистящим полушепотом говорила Наташа. — Мне никогда не было так хорошо. Боже мой, ну почему нельзя, чтобы мгновение длилось вечность?

— Продлив мгновение, мы перестанем чувствовать его прелесть, — вздохнув, философски заметил сын Рустэма Гаджиева, — ибо, как говорит мой отец, все прекрасное, кроме гор, преходяще.

— И он сто раз прав. Тысячу! Но мгновение ведь можно повторить, не так ли? И не один раз, — рассмеявшись хрипловатым страстным смехом, томно сказала она, — иди ко мне!

Бесшумно скользнув вдоль стены, Халида выскочила из квартиры и побежала вниз по лестнице, забыв, что можно вызвать лифт. Ожидавший внизу таксист, увидев ее бледное лицо, озабоченно спросил:

— Что, документы не нашли?

— Нет-нет, спасибо, все в порядке.

Перед тем, как войти в зал ожидания АТС, она постаралась взять себя в руки и придать лицу спокойное выражение, но Фирузе было не до того — увидев дочь, она замахала руками и закричала, смешивая бежитинскую речь с русской:

— Дочка, скорее, где ты была? Тут без тебя четвертое окошко открылось, очередь быстро пошла, перед нами только два человека осталось, а ты где-то ходишь!

— Я ездила за документами, не волнуйся, мама.

Когда же они покончили со всеми телефонными формальностями и вышли из здания АТС, мать обратила внимание на странное выражение лица Халиды и вспомнила ее слова.

— Ты ездила за документами… домой? — вопрос этот был задан неестественным тоном, взгляд матери уперся куда-то вбок, и неожиданно Халида поняла.

— Мама, так ты знала!

— Я всегда знаю, что происходит с моими детьми, — просто ответила Фируза, — но не всегда в моей власти что-то изменить.

— Это ужасно, ужасно! Наташа — жена дяди Сережи, папа так любит и уважает его! Что будет с дядей Сережей, что будет с папой, когда он узнает, что его сын…

Фируза остановила ее, подняв руку:

— Отец не должен ничего знать! Никто не должен знать. Твой брат всегда был горяч, я знаю, что когда он учился в Тбилиси, у него было много женщин, но потом он женился на Айгуль и успокоился. У них дети, они прекрасно жили, пока Ильдерим не встретил эту женщину. С тех пор он сам не свой — шесть или семь раз за это время летал в командировку в Москву или Ленинград. Я знаю, что они тайком встречались.

— Мама, но почему ты не вмешаешься, если все знаешь?

Фируза со вздохом покачала головой:

— Что тут можно сделать? Твой брат упрям, он все равно поступит по-своему. Я сказала Айгуль: если хочешь сохранить семью, будь покорной, улыбайся мужу и делай вид, что ничего не замечаешь. Она поняла — умная девочка. Ильдериму всегда было хорошо с ней, и я не хочу, чтобы они расстались. Пусть он перегорит и успокоится.

— Мама, ты уверена, что он перегорит и успокоится?

— Скоро он поймет, что Наталья всего лишь играет с ним, и его гордость этого не вынесет. Я знаю своего сына, он самолюбив и не захочет быть игрушкой женщины.

Какое-то время обе они шли молча, потом Халида спросила:

— Но почему ты думаешь, что для Наташи это только игра?

— Я достаточно повидала в жизни, чтобы это понять. Она привыкла к Ленинграду с его бурной жизнью, всем обеспечена, живет рядом с любящим мужем в хорошей семье, где ее освободили даже от забот о родной дочери. Что может дать ей взамен этого мой сын? К тому же она старше него. Но, главное, во взгляде, которым она на него смотрит, нет любви.

— Но зачем же тогда она…

Фируза пожала плечами:

— Звездочка моя, ей тридцать три, а Сергею сорок шесть. Он занят наукой, и наука постепенно забирает его силы, все меньше и меньше их остается для молодой жены.

— Не надо так говорить, мама, дядя Сережа замечательный человек! Я не могу понять Наташу — мне казалось, они так любят друг друга.

— Душа и тело могут любить по-разному, — усмехнулась мать. — Дитя мое, ты родила троих детей, ждешь четвертого, но ты всегда была счастлива с мужем и не знала томления женщины, которой не хватает мужского тепла. В больших городах мужчины рано дряхлеют, а женщины разнузданы в своих желаниях. Нам этого не изменить, пусть все идет своим чередом, и что будет, то будет.

Они в молчании доехали до своей остановки, но, выйдя из автобуса, Халида внезапно остановилась и упрямо произнесла:

— Все же я должна поговорить с Ильдеримом, должна заставить его опомниться…

— Ты не можешь этого сделать, — резко возразила ее мать. — Мы, женщины гор, не смеем упрекать мужчин, наше дело — покоряться их воле. Я покорялась всю жизнь. Если б не эта проклятая война, я стала бы женой твоего дяди, но он погиб, и я покорилась решению старейшин — вошла в дом твоего отца третьей женой. Рустэм всегда был ко мне спокоен, хотя и нежен, я же любила его страстно, но не смела упрекнуть, если он забывал обо мне. В награду за покорность он подарил мне твоего брата и тебя. После твоего рождения мне больше не удалось забеременеть, а через несколько лет, когда в дом Рустэма вошла Лейла, четвертая жена, он больше не ложился на наше ложе и стал относиться ко мне, как к сестре. Я вновь покорилась, с улыбкой встречала его, когда он приходил к вам с Ильдеримом, и никому не смела рассказать о тоске и о муках, какие глодали мое сердце одинокими бессонными ночами. Лейла была молода, горяча, она родила твоему отцу много сыновей, но прошли годы, и Рустэм вернулся в дом своей старшей жены Сабины — думаю, он всегда любил ее одну. Лейла приняла это достойно и с покорностью. Все мы, жены твоего отца, покорно выполнили свой долг, родив ему детей, мы пользуемся уважением и почетом среди своего народа, и это наша награда за покорность.