— Да? Ну, раз ты такой совестливый, то ты и иди на следующее родительское собрание.

— Я очень занят, и тебе это прекрасно известно.

— Я тоже занята. И потом, когда моего ребенка начинают ругать, я начинаю спорить, и из-за этого только хуже, а ты прекрасно умеешь разговаривать с людьми.

В конце концов, они нашли соломоново решение — на очередное родительское собрание решили пойти вместе. Но поздно вечером накануне собрания из Москвы позвонила Халида.

— Наташенька, я просто не знаю, что мне делать.

Халида никогда не паниковала по пустякам, поэтому Наталью встревожил тон, каким это было сказано.

— Что такое, дети?

— Нет… Юра.

Наталья, побледнев, опустилась на диван. Сергей, увидев помертвевшее лицо жены, отобрал у нее трубку.

— Халида? Что случилось, девочка?

— Дядя Сережа, я просто не знаю… Юра… Он позавчера ушел из дому, и до сих пор его нет. Я пошла в милицию, а они… они даже заявление не взяли — говорят, что должно пройти три дня, и потом… сказали, чтобы я поискала мужа у его любовницы. Я обзвонила всех его друзей и знакомых — никто ничего не знает. А сегодня я… я узнала, что в тот вечер Юра был у своего оппонента, они поговорили, и Юра… он вышел от него в ужасном состоянии, выбросил кейс с диссертацией на помойку — люди видели. А потом… потом его уже никто больше не видел. Я боюсь, я не знаю, что мне делать.

— Халида, — Сергей стиснул похолодевшую руку жены, — возьми себя в руки и думай только о детях. Мы с Натальей сейчас собираемся и едем на вокзал — к утру будем в Москве.

Через час они уехали, а через пару дней на долю Златы Евгеньевны опять выпало улаживать конфликт, возникший по милости ее дорогой племянницы.

В тот день Таня явилась в школу с накрашенными глазами и в обтягивающих брючках. Классный руководитель вышла из себя, не разрешила ей идти на урок и немедленно позвонила Муромцевым домой.

— Приезжайте в школу за Таней, она не допущена к занятиям и до вашего прихода будет находиться в кабинете завуча.

Бросив все дела, Злата Евгеньевна примчалась в школу на такси и, подойдя к неплотно прикрытой двери кабинета, с опаской заглянула в щелку. Ее племянница с безмятежным видом развалилась на стуле и слушала нравоучения замдиректора по воспитательной работе — добрейшей старушки Ксении Михайловны Кирсановой.

— Ты ведь уже почти взрослая девушка, — говорила Ксения Михайловна, — а девушка должна держать себя с достоинством — так, чтобы к ней относились с уважением. Как, ты думаешь, к тебе отнесутся твои товарищи, если ты сядешь за парту в брюках и с накрашенным лицом? И я часто вижу тебя без пионерского галстука, почему?

Ксению Михайловну школьники не боялись — с ней всегда можно было поговорить по душам, высказать свое мнение и при этом быть уверенным, что репрессий за этим не последует. Поэтому Таня позволила себе равнодушно буркнуть:

— Забываю.

— Ну, как же это можно забывать? Посмотри на свою сестру — она всегда подтянутая, в пионерском галстуке, успевает и в школе, и музыкой занимается, на конкурсах выступает. Товарищи ее уважают, и разве она когда-нибудь позволила бы себе прийти в школу в брюках и с накрашенным лицом?

— У Машки брови черные, ей краситься не нужно.

Ксения Михайловна посмотрела на сидевшую перед ней девочку и почувствовала к ней нечто вроде жалости — действительно, Маша Муромцева, ее двоюродная сестренка, была удивительно хороша, копия своей матери. У нее были черные брови и музыкальные способности, ее все хвалили, ею любовались знакомые и незнакомые люди, а что при этом оставалось Тане с ее простеньким и невыразительным лицом? Конечно, девочка-подросток в переходном возрасте подобные вещи воспринимает очень болезненно. И старенькая учительница продолжала увещевать:

— Главное, Танюша, не внешность. Я видела много девушек — внешней красотой они не отличались, но были умницами, верными товарищами, замечательными людьми. И что ты думаешь? Мужчины уважали и любили их гораздо больше, чем хорошеньких пустышек!

— Я тоже считаю, что любят не за красоту, — спокойно согласилась Таня. — Я в одной книге прочла, что мужчины ценят в женщине шарм больше красоты.

— Что ценят? — голос старушки растерянно дрогнул.

— Шарм. Ну, это у французов вроде обаяния. Только надо свой шарм подчеркивать — одежда, макияж и все такое. Но главное, конечно, сексапильность.

— Что?! — Ксения Михайловна внезапно осипла. — Ты… ты где прочитала эту ерунду? Деточка, у нас в стране столько замечательных книг о прекрасных и вечных человеческих ценностях, я советую тебе взять их в библиотеке и почитать. Тогда ты поймешь, что настоящие мужчины ценят в женщине больше всего!

— Да? А что они ценят?

— Красоту души, честность, преданность Родине — вот, что главное в человеке!

Таня вздохнула, а когда заговорила, в голосе ее слышалась жалость:

— Ксения Михайловна, а вы хоть сами верите в то, что говорите?

— Что?! — это прозвучало надтреснуто, растерянно и немного сконфуженно: — Ты… ты хочешь сказать, что я тебе лгу?

— Нет, что вы, я понимаю — теперь все не так, как было в ваше время. У нас, например…

Злата Евгеньевна поспешно постучала в дверь и вошла в кабинет, прервав разглагольствования племянницы. Сразу увести Таню домой ей, однако, не позволили — велев девочке подождать, тетку пригласили в кабинет директора.

— Мне все-таки хотелось бы как-нибудь поговорить с отцом или матерью Тани, — сухо заявила директриса.

Классная руководительница вторила ей:

— На родительские собрания ходите вы, все организационные вопросы решаете вы, но ведь у вас своих трое, мы понимаем, что вам трудно заниматься еще и племянницей.

— Что вы! — возражала Злата Евгеньевна. — Мы живем одной семьей, и для меня нет разницы — что мои дети, что Танюша. Она для меня, как родная дочь.

— Но ведь у нее есть родители, или они вообще не занимаются ее воспитанием?

— Мой брат ученый, он очень много сил отдает своей работе, поэтому я помогаю по мере возможности.

— Но у девочки есть также и мать.

— Да, но она тоже много работает. К тому же, как раз вчера они уехали в Москву — у близких нам людей случилось несчастье, и мы очень из-за этого переживаем. Разумеется, на Тане все это тоже сказалось.

— Внешне не очень похоже, чтобы она особенно переживала, — проворчала директор, но все-таки немного смягчилась, — когда родители вернутся, хорошо было бы им зайти в школу — хотя бы познакомиться с учителями их дочери.

Сергей вернулся из Москвы перед Новым годом, а Наталья оформила отпуск и оставалась с невесткой еще почти два месяца — вернулась только в конце февраля, недели за две до дня рождения Тани. Поезд прибыл в половине шестого утра. Когда Сергей привез жену с Московского вокзала, в доме все еще спали. Кроме Златы Евгеньевны, конечно, которая обычно вставала очень рано и готовила завтрак. Она вышла в прихожую встретить невестку, но не успела сказать и двух слов, как на пороге комнаты девочек появилась Таня в ночной рубашонке.

— Мама! — она бросилась к протянувшей руки матери, но на полпути внезапно остановилась, застыв на месте, потом повторила, но уже совсем другим — полным укоризны — голосом: — Мама!

— Танюша, ты что? — Наталья стояла с протянутыми руками. — Иди ко мне, доченька!

Таня резко повернулась и пошла обратно в свою комнату, грубовато бросив через плечо:

— Спать хочу!

Мать метнулась было за ней, но Злата Евгеньевна ее остановила:

— Оставь, с ней что-то странное творится в последнее время — переходный возраст. Пойдем на кухню, позавтракаем. Как Халида?

Сидя на мягком кухонном диванчике и сжимая в ладонях чашку, Наталья рассказывала короткими и рублеными, словно ей что-то сжимало горло, фразами:

— Халида беременна — хотела сообщить Юре в тот день, когда он… Так и не сообщила.

— Боже мой! — ахнула, прижав руки к груди, Злата Евгеньевна. — Бедная девочка!

— Ильдерим, брат Халиды, прилетал из Тбилиси. Ходил с нами к следователю. Ничего нового — объявили во всесоюзный розыск. Халида в ужасном состоянии, просто ужасном! Я не могла уехать, пока Ильдерим не привез мать. Фируза побудет с ней в Москве.