Старик беспомощно и вопросительно оглядел окружающих большими лучистыми глазами и неожиданно заплакал. Все знали, что на войне у него погибли брат и любимый сын, но прежде он никогда не говорил о них при посторонних. Шушик Акоповна тревожно погладила руку мужа:

— Сурик-джан, успокойся, не надо.

Сурен Вартанович опомнился и вспомнил, что должен завершить речь, — Вечная память! — он залпом опустошил свой бокал и сел.

Сергей дотронулся губами до края своей рюмки, поставил ее на стол, и посмотрел на сестру. Лицо Ады Эрнестовны было неподвижно, по щеке медленно сползала слеза. Остальные гости, подавленные печальной речью старого академика, пили и закусывали в полном молчании.

Вскоре, однако, разговор вновь оживился. Из кухни вдруг потянуло пряным ароматом тушеного мяса, и Злата Евгеньевна, очнувшись, бросила быстрый взгляд на мать Вали Синицыной. Стараясь никого не беспокоить, обе женщины поспешно выбрались из-за стола и устремились на кухню. Сергей подумал, что если уж звонить Вале, то удобней всего сделать это сейчас, пока все заняты вином и салатами. Он осторожно поднялся и, выйдя в прихожую, застыл в нерешительности, положа руку на телефонную трубку.

— У вас дверь что, не закрывается? — бодро рявкнул за спиной незнакомый голос, заставив его подпрыгнуть от неожиданности. — А то мы зашли, а сами не знаем — туда, не туда. Муромцевы тут проживают?

На пороге распахнутой двери стоял коренастый круглоголовый генерал, а позади него топтался курносый мужчина в штатском с огромным букетом цветов.

— Да-да, заходите, пожалуйста, — Сергей в растерянности покосился на увешанную орденами грудь генерала и невольно задержал взгляд на Звезде Героя.

— Сынок Петра и Златушки? — генерал встряхнул руку Сергея и подмигнул своему товарищу: — Похож ведь, что скажешь, Митяй? Вылитый Муромцев! Как зовут?

— Сергеем. Но я не…

Гость, не слушая, добродушно отмахнулся от лепета стоявшего перед ним смущенного молодого человека. Судя по багровому лицу генерала и исходившему от него резкому запаху перегара, он уже начал — и довольно давно — отмечать день Победы.

— Ладно-ладно, зови папку с мамкой.

— Царенко? — в дверях кухни, с испуганным лицом прижимая к груди полотенце, застыла Злата Евгеньевна.

— Принимай гостей, Злата, — генерал бесцеремонно отобрал у топтавшегося позади него товарища букет, вложил цветы в руки неподвижно стоявшей женщины и, обняв ее, троекратно облобызал. Из-за его плеча застенчиво выглянул мужчина в штатском.

— Здравствуй, Злата, с праздником тебя.

— Здравствуй, Митенька, — она осторожно высвободилась из объятий Царенко, аккуратно положила букет на тумбочку и, глядя куда-то в сторону, спросила: — А Валя Павлюк где же?

— Передает свои пожелания, хотел приехать, но после парада рана у него на ноге разболелась, пришлось отменить, — гулко грохоча на весь дом, объявил генерал и, обернувшись, увидел вышедшего в прихожую Петра Эрнестовича. — А, Муромцев! Ну, встречай командира, военврач второго ранга.

Он бодро встряхнул и энергично потряс неподвижно висевшую вдоль туловища руку Муромцева, которую тот, казалось, не собирался ему подавать.

— Ой, здравствуйте! — мать Вали Синицыной вышла из кухни, держа на вытянутых руках чугунок с тушеным мясом, и с уважением уставилась на Звезду Героя Советского Союза, поблескивающую на груди генерала.

— Здравия желаю, хозяюшка! — генерал по-свойски подмигнул ей, бесцеремонно принюхался и одобрительно потер руки: — М-м-м! Мы, кажется, как раз вовремя, чуешь, Митька?

Не дожидаясь приглашения, он шагнул в сторону гостиной, безошибочно определив по звуку доносившихся оттуда голосов, что именно там находятся гости.

— Здравствуй, Митька, я очень рад тебя видеть, — крепко обняв мужчину в штатском, негромко сказал Петр Эрнестович. Тот смущенно потупился:

— Извини, Петька, я говорил Царенко, что, может, не стоит… Но он…

— Все в порядке, пойдем к гостям.

Генерал Царенко, войдя в гостиную, вытянулся, щелкнул сапогами и громогласно произнес, чеканя слова:

— Здравия желаю, товарищи, разрешите представиться: генерал-лейтенант в отставке Царенко Игорь Иванович. Во время войны командовал батальоном, а при этом батальоне находилось подразделение медицинской службы, где служили капитан Петр Муромцев и медсестра Злата Волошина. Со мной прибыл также лейтенант запаса Дмитрий Векшин, прошу любить и жаловать.

Гости при виде орденов, на миг в восхищении смолкли, а потом дружно задвигались в поисках места для вновь прибывших. Однако генерал был не из тех, кто ждет, пока его усадят, — он без всяких церемоний опустился на свободный стул, приготовленный хитрой Адой Эрнестовной для Вали Синицыной и указал Векшину на место Сергея:

— Присаживайся, Митяй.

— Садись на мое место, Сережа, — торопливо и тихо проговорила Злата Евгеньевна, указывая на свой стул, — все равно, мне некогда сидеть — нужно будет постоянно выходить на кухню.

Сергей хотел было возразить, но неожиданно ему показалось, что в голосе невестки звучит явное облегчение. У него даже шевельнулась мысль: «Ей не хочется сидеть с ним за одним столом. Или, может быть, мне это померещилось?».

Совершенно очевидно было, что Царенко по складу характера не тот человек, которого волнует настроение окружающих, и замешательства хозяев он даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил? Окинув насмешливым взглядом Петра Эрнестовича, спокойно опустившегося на свое прежнее место за столом — как раз напротив новых гостей, — генерал сказал, перекрыв мощью своего голоса разговоры присутствующих:

— Время-то как идет, товарищ военврач второго ранга, а? Важным, смотрю, стал — профессор!

— Что поделаешь, ты тоже, вон, из майоров до генерала дослужился, — прищурив глаза, негромко ответил Муромцев.

— Минуточку внимания, товарищи! — крикнул с другого конца стола уже раскрасневшийся после двух стопок водки Камышев, икнул и постучал о стол вилкой. — Я посчитал, что здесь целых пять профессоров и всего лишь один генерал. Прошу предоставить слово товарищу генералу, иначе это будет просто политически неверно.

— Угомонись, Андрюша, закусывай, пожалуйста, — со вздохом попыталась утихомирить его жена. — Люди только вошли, дай им хоть оглядеться, отдохнуть с дороги.

— Отдыхать в могиле будем, — поднимаясь, возразил Царенко, — а сейчас у меня есть, что сказать. Тем более что мы с товарищем ненадолго — через два часа в Смольном начинается праздничное заседание горкома партии, на которое мы приглашены, — обведя взглядом мгновенно притихших гостей, он сказал выразительно и четко: — За победу, товарищи, она нам всем нелегко досталась!

— За победу!

В воздухе повис звон бокалов, гости, вставали, тянулись через стол, чтобы чокнуться друг с другом. Злата Евгеньевна поставила на стол свою рюмку и, опустив глаза, начала торопливо собирать со стола грязные тарелки, а мать Вали Синицыной расставляла чистые — для мяса.

— Присядь, Златушка, — попросил Царенко, следя за ней глазами. — Мне дальше говорить нужно, а без тебя никак нельзя.

— Присаживаться мне некогда — дел по горло, — ответила она, по-прежнему глядя в сторону, и встала у притолоки двери со стопкой тарелок в руках. — Хочешь говорить — говори, я слушаю.

— Сядь, Злата, что ты, в самом деле! — упрекнула ее мать Вали. — Давай мне тарелки, я отнесу на кухню.

Плотно сжав губы, Злата Евгеньевна опустилась на краешек стула.

— За победу выпили, это святое, — медленно произнес генерал, — теперь хочу выпить за хозяйку дома. За Златушку Волошину, с которой мы бок о бок прошли почти всю войну. Впервые я увидел ее летом сорок первого, — в упор глядя на Злату Евгеньевну, сказал генерал. — Мы вырвались из окружения в районе Могилева и пробивались к Смоленску, чтобы соединиться с двадцать первой армией. Самые горячие бои тогда шли в районе Ельни, и где-то там у меня находилась семья — отвез их на лето к теще. Не знали ведь, что война вот-вот нагрянет.

Кто-то из сидевших за столом громко и сочувственно ахнул, Злата Евгеньевна, стиснув виски руками, опустила голову.