Время тянулось чудесной сказкой — днем несравненная красота Лесистых Карпат и опрокинутая чаша неба над рекой Прут, а по ночам жаркие объятия и сводящий с ума шепот Лины. Первого мая на турбазе был праздничный вечер, и они, забыв обо всем, до полуночи танцевали, прижавшись друг к другу, и в эту ночь Сергей сказал:

— Мне кажется, что нам можно быть только вместе, а все остальное — парадокс и бессмыслица. Что ты на это скажешь?

— А что? — она пожала плечами. — Мы же не сможем пожениться, ты же знаешь.

— Почему? — его руки крепко стиснули ее обнаженные плечи, и Лина, удовлетворенно улыбнувшись в темноте, нарочито печальным тоном ответила:

— Потому что я разведенка, про меня всякое болтают, и твои родные тебе в жизни не разрешат. К тому же, у меня ребенок.

— Глупо, причем тут мои родные? Я сам за себя решаю, а твою дочку мы будем воспитывать вместе с нашими общими детьми.

— Ну… тогда я согласна.

Степанко, узнав, что они теперь жених и невеста, сказал, весело шевеля усами:

— Оце треба видзначати!

— Добре, хай буде, — весело согласилась Лина, — ладно, отметим, — она повернулась к Сергею и спросила: — У тебя как с финансами? А то народ требует отметить событие.

Столик заказали на открытой веранде небольшого ресторана, расположенного в уютном местечке на берегу реки. Играла музыка, гости — приехавшая из Ивано-Франковска Маша, Степанко и две приятные молодые пары с турбазы, с которыми Сергей и Лина успели подружиться, — пили за здоровье молодых, стол ломился от яств. Невеста сияла, но Сергей чувствовал себя отвратительно — от водки и жирной баранины у него ныла печень, а один вид толстых масляных блинов вызывал тошноту. В то время, как кто-то из гостей рассказывал анекдот, он выскользнул из-за стола и отправился искать туалет.

Когда Степанко, которого озабоченная невеста послала на поиски жениха, нашел его, вид у Сергея был самый жалкий. С лицом изжелта-бледного цвета он держался за бок и боялся отойти от унитаза — каждые пять минут у него возникал позыв на рвоту, а кишки сводило судорогой, заставляя сгибаться пополам.

— Я тебя сейчас до больницы мигом домчу, — мгновенно оценив обстановку, испуганно сказал Степанко на чистейшем русском языке, — только ты не говори, что на турбазе остановился, скажи, что «дикарем» путешествуешь, а то мне санэпидстанция сейчас мигом всю турбазу на карантин закроет.

— Да я не… — Сергей попытался объяснить, что у него просто обострение хронической болезни, но язык ему не повиновался, голова кружилась, ноги подкашивались, а в глазах вдруг потемнело, и он опустился прямо на землю. Степанко и прибежавшие приятели кое-как втиснули его в «Волгу», Лина уселась рядом, и Степанко, нажав на акселератор, погнал машину в Ивано-Франковск.

В приемном отделении больницы Лина на прощание поцеловала Сергея в лоб и сказала:

— Завтра приеду навестить, меня Степанко привезет. Ты лежи и поправляйся, ничего страшного. Ты икрой, наверное, отравился, мне она тоже несвежей показалась. Ничего, Степанко этому ресторану устроит шахсей-вахсей.

Сергей ничего не ответил — он боялся, что если откроет рот, то его опять вырвет.

Вызванный в приемный покой дежурный врач, щуплый мужчина лет сорока с осовелыми глазами, особо больного не осматривал и ни о чем не расспрашивал. Скользнув взглядом по медицинской карте, куда медсестра записала паспортные данные Сергея, он с брезгливым видом начал мять ему живот. Сергей не сумел удержать подступившую к горлу тошноту, и нянечка еле успела подставить ведро. Врач не стал дожидаться, пока у пациента пройдет приступ рвоты, он зевнул, одним росчерком пера отправил его в бокс инфекционного отделения и ушел спать.

От прикосновения холодных простынь Сергея начало знобить, боль в боку сначала была нестерпимой, но к утру полегчало, и с рассветом он забылся тяжелым сном. Разбудил его ворчливый мужской голос:

— Это что ж такое, из Ленинграда болеть к нам приехали? Просыпайтесь, просыпайтесь, молодой человек, я вас осмотрю.

Возле кровати сидел уже не тот доктор, что был в приемном отделении, а крепкого телосложения мужчина с весело поблескивающими из-за очков с золотой оправой глазами. Сергей, боясь повернуться, чтобы вновь не вернулась боль, с трудом ответил:

— Здравствуйте, доктор.

— Вадим Игоревич Гаврилин, к вашим услугам, приятно встретить ленинградца. Я и сам мединститут кончал в Ленинграде, — весело говорил врач. — Сначала посмотрел вашу историю болезни и даже ахнул — Сергей Эрнестович Муромцев из Ленинграда. Вспомнил, что в тридцать первом замечательно читал у нас лекции по физиологии профессор Эрнест Александрович Муромцев. Имя-то у вашего папы довольно редкое, я, поэтому, сначала даже подумал, что вы сын Эрнеста Александровича, но на возраст посмотрел — больно молоды.

— Это мой отец, — с трудом разлепив спекшиеся губы, ответил Сергей, — я его сын от второго брака. Только папы давно нет в живых, его…

— Я знаю, — помрачнев, перебил Гаврилин, — время было паршивое, не будем сейчас вспоминать. Но очень рад встретить сына Эрнеста Александровича, чрезвычайно рад! Хотя, конечно, лучше бы при других обстоятельствах. Вы сами-то не медик?

— Почти. Я окончил биофак.

— Ну, тогда почти коллеги. Так расскажите мне грамотно и толково, что с вами стряслось. Давно у вас понос с кровью?

Сергей даже рот приоткрыл от удивления:

— Понос? Да у меня его никогда и не было, у меня…

Он подробно рассказал Гаврилину о своем холецистите. Тот выслушал и, насупив брови, пробурчал:

— И какого лешего писать «дизентерия», если нет поноса? Мать его за ногу! — эти высказывания доктора были направлены, как понял Сергей, в адрес дежурного врача из приемного отделения. Потом Вадим Игоревич похлопал своего пациента по плечу и бодро пообещал: — Ничего, мы тебя тут слегка поколем, подержим на диете номер пять и приведем в транспортабельный вид, а потом поедешь к себе в Питер долечиваться. Но ты должен помнить, что спиртного тебе сейчас — ни-ни! Ничего не поделаешь, раз уж болезнь Боткина тебе такую память о себе оставила.

Уколы ли доктора Гаврилина или диета номер пять помогли, но через пару дней Сергей почувствовал себя довольно сносно. В среду вечером Лина приехала из Яремчи его навестить и привезла огромный букет ярко-желтых цветов.

— Я что, дама, что ты мне цветы привозишь? — со смехом спросил он.

— Не сердись, Серенький, тебе ведь ничего из съестного нельзя, так что мне тебе было привезти? Ну, подари санитарке, если тебе неприятно.

— Мне приятно, — Сергей зарылся лицом в благоухавший букет, — мне все приятно, что ты делаешь, а эти цветы я засушу на память.

— Послезавтра вечером опять приеду, — Лина прижалась щекой к его плечу и потерлась, как кошечка, — а в понедельник тебя доктор, может быть, выпишет. Жалко, конечно, что ты все праздники в больнице будешь, но что делать? Приеду, и мы с тобой вместе салют посмотрим — тут из окна видно.

Она уехала, а Сергей затосковал — так затосковал, что в четверг утром заявил Гаврилину:

— Выписывайте, я уже в порядке.

— С ума сошел! Думаешь, что если боли прошли, то ты уже и здоров? Да тебя завтра опять к нам с приступом привезут!

— Выписывайте, — твердил Муромцев-младший, — я свое состояние знаю, у меня такие приступы случались. Выписывайте, я расписку дам.

К вечеру он довел-таки Гаврилина «до ручки» — тот плюнул, заставил написать расписку и в пятницу утром, ругаясь последними словами, выписал своего нетерпеливого пациента.

— Ты мне, старику, только голову-то не морочь! — в сердцах произнес он. — Хорошо он, видите ли, себя чувствует! К красавице своей торопишься, а то я, наверное, полный дурак и этого не понимаю!

«Тороплюсь, — с улыбкой вспоминал слова доктора Сергей, пока трясся в автобусе. — Я очень тороплюсь, я не могу без нее, я уже это понял. И так будет всегда».

Он торопливо шагал от остановки к турбазе, поглядывая на часы — Лина обещала приехать к нему только вечером, потому что посетителей пускали в больницу лишь с четырех часов, но мало ли что! Вдруг ей захочется выехать из Яремчи пораньше, и они разминутся? От этой мысли у него даже мурашки побежали по коже.