Я проснулся от того, что кто-то коснулся моего лица.

Тьма перед моими глазами была всё той же — густой, непроглядной, бездонной. Но я чувствовал прикосновение, которое было нежным, как дыхание ветра, как свет, который проникает сквозь тучи. Это была Валерия. Я узнал бы её прикосновение среди тысячи других — мягкое, тёплое, полное любви.

Я поднялся с кровати и подошёл к колыбели, где спала моя дочь. Я слышал её дыхание — ровное, спокойное, как дыхание самого мира. Я наклонился и коснулся её лица, чувствуя, как её кожа касается моих пальцев.

— Я не увижу, как ты вырастешь, — сказал я, и мой голос дрожал от слёз, которых я не мог пролить. — Но я знаю, что ты будешь сильной. Ты будешь умной. Ты будешь доброй. Ты будешь императрицей. Ты будешь лучше меня.

Я поцеловал её в лоб — нежно, как целуют самое дорогое, что у тебя есть. И я почувствовал, как её пальцы сжимают мой палец — крошечные, но уже сильные.

— Я сделаю всё, чтобы ты могла жить в мире, — сказал я, и мой голос был твёрдым, как сталь. — Я обещаю тебе это.

Я развернулся и направился к двери. Вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. В коридоре меня ждал Рябоволов. Его голос был тихим, почти шёпотом.

— Враг на подступах, государь. Люди ждут.

Я кивнул, и мой голос был твёрдым, как сталь.

— Веди меня.

Мы пошли по коридорам Зимнего дворца, и я слышал, как наши шаги отдаются эхом от высоких потолков. Где-то вдалеке гремели взрывы, и я чувствовал, как земля дрожит под ногами. Враг приближался. Но я не боялся. Я был готов. Я был готов встретить его. Я был готов умереть за то, что любил. За свою жену. За свою дочь. За свою Империю. За всё, что имело значение.

Первый взрыв пришёл из-под земли.

Валерия очнулась от того, что стены дрожали, будто испуганные звери. Каменная пыль сыпалась с потолка, оседая на её лице, на волосах, на тонком одеяле, которым она укрывала дочь. Сердце забилось быстрее, и она инстинктивно прижала ребёнка к груди, чувствуя, как та крошечная жизнь бьётся в такт её собственному пульсу.

Второй взрыв был ближе.

Воздух в подземелье стал гуще, тяжелее. Пахло серой и озоном — этот запах она знала слишком хорошо. Демоны. Скверна. Смерть. Он проникал сквозь каменные стены, сквозь защитные чары, сквозь саму ткань реальности, напоминая о том, что мир рушится.

Валерия медленно села на кровати. Тело ныло после родов, мышцы были слабыми, как у новорождённого оленёнка. Каждое движение отдавалось тупой болью внизу живота, и она чувствовала, как кровь пульсирует там, где ещё не зажили швы. Но боль была хорошей. Она напоминала ей о том, что она жива. Что она может сражаться.

Она посмотрела на дочь.

Екатерина спала. Её маленькая грудь поднималась и опускалась в ровном ритме, губы были слегка приоткрыты, а светлые волосы, такие же платиновые, как у матери, разметались по подушке. В этом личике было что-то невероятно спокойное, почти святое. Она не знала о войне. Она не знала о демонах. Она не знала о Волунде. Она знала только тепло материнского тела, молоко и сон.

Валерия наклонилась и поцеловала её в лоб.

— Прости, маленькая, — прошептала она, и голос её дрогнул. — Прости, что я не могу быть с тобой. Прости, что я должна оставить тебя. Но я должна… я должна помочь твоему отцу.

Она не плакала. Она не могла позволить себе слёзы. Слёзы были слабостью, а слабость была смертью. Она была воином. Она была Валькирией. Она была императрицей России. И она не имела права плакать.

Она встала с кровати, чувствуя, как ноги дрожат под её весом. Комната качнулась, и она оперлась о стену, чтобы не упасть. Стены были холодными, шершавыми, и она чувствовала, как камень касается её ладони, как он напоминает ей о том, что она всё ещё стоит. Она глубоко вдохнула, считая до трёх, и пошла к двери.

Пятеро магистров стояли на страже у входа. Они были лучшими из лучших — охотники, пережившие десятки битв, маги, чьи ауры пульсировали силой, которая могла остановить целую армию. Их лица были серьёзными, их руки сжимали клинки, и в их глазах горел тот же огонь, что и в сердце Валерии. Они были готовы умереть за неё. Они были готовы умереть за её дочь.

— Ваше Величество, — сказал старший из них, низко склоняя голову. — Приказы?

Валерия посмотрела на них. Её взгляд был твёрдым, как сталь, и в нём не было страха.

— Вы охраняете мою дочь, — сказала она, и её голос звучал тихо, но в нём слышалась вся власть Империи. — Вы отдадите за неё свои жизни. Вы не позволите ни одной твари приблизиться к ней. Если она умрёт — вы умрёте первыми. Ясно?

— Ясно, Ваше Величество, — ответили они в унисон.

Она кивнула и повернулась к одной из служанок, стоявшей в углу. Девушка была бледной, её руки дрожали, но в глазах была решимость.

— Приведи нянек, — сказала Валерия. — Быстро.

Служанка кивнула и выбежала из комнаты, её шаги затихли в коридоре. Валерия посмотрела на дочь в последний раз, запоминая каждую деталь её лица, каждое движение, каждое дыхание. Она хотела сохранить этот образ в своей памяти навсегда, даже если это «навсегда» будет длиться всего несколько часов.

Она вышла из покоев и направилась вверх по лестнице.

Каждый шаг давался с трудом, но она не останавливалась. Она чувствовала, как мышцы напрягаются, как кровь приливает к голове, как сердце бьётся всё быстрее. В коридорах было темно, только редкие факелы освещали путь, и их свет отбрасывал на стены длинные, танцующие тени. Запах дыма становился всё сильнее, смешиваясь с запахом крови и пороха. Где-то вдалеке слышались крики, но она не обращала на них внимания.

Она поднялась на второй этаж и вошла в свои старые покои. Комната была пустой, но она знала, где что лежит. Она подошла к шкафу, открыла его и начала переодеваться. Кожаная броня, та самая, которую она носила в битвах, легла на её тело, как вторая кожа. Она чувствовала, как она облегает её фигуру, как она защищает её, как она напоминает ей о том, кто она есть.

Она взяла меч — тот самый, с которым она сражалась в Гданьске, с которым она прошла через тысячи битв. Его рукоять была тёплой, почти живой, и она чувствовала, как он отзывается на её прикосновение. Револьвер лежал рядом, и она закрепила его на поясе, чувствуя его тяжесть как утешение.

Валерия подошла к окну.

Город пылал.

Петербург, который она так любила, который она поклялась защищать, горел. Огненные столбы поднимались к небу, смешиваясь с чёрным дымом, который закрывал звёзды. Вдалеке мерцали сполохи магических заклятий — ослепительные вспышки света, которые на мгновение разрывали тьму, а потом исчезали, оставляя после себя лишь пепел. Улицы были полны людей — они бежали, кричали, падали, и каждый их крик был ударом в сердце Валерии.

Она смотрела на этот ад, и в её груди закипала ярость. Она была воином. Она была императрицей. Она была матерью. И она не могла позволить этому продолжаться.

Она собрала волосы в тугую косу, заправила их под шлем, и направилась к выходу.

Коридоры Зимнего дворца были пусты — слуги разбежались, охрана ушла на позиции, и только её шаги отдавались эхом от высоких потолков. Она прошла через анфилады комнат, мимо портретов предков, которые смотрели на неё с высоты веков. Их глаза были пустыми, но она чувствовала их присутствие, их одобрение, их укор.

Она вышла на улицу, и ветер ударил в лицо — холодный, колючий, пропитанный гарью и кровью. Снег падал крупными хлопьями, смешиваясь с пеплом, который сыпался с неба. Где-то вдалеке ревели демоны, и их рёв был подобен грому, который сотрясает землю. Валерия сжала рукоять меча и направилась к Пулковским высотам.

Уже сегодня она отправит в пекло сотню тварей. Уже сегодня она покажет Волунду, что значит быть Орловской. Уже сегодня она умрёт, если это будет необходимо, чтобы защитить свою дочь.

Я стоял в центре бури и слышал только смерть.