Архидемон опустился на одно колено перед Волундом. Его голос был похож на скрежет камней, на грохот лавины, на рев водопада. Он был низким, глубоким, и я чувствовал, как он вибрирует в воздухе, как он касается стен, как он заставляет дрожать стекла в окнах. Его челюсти двигались, и я слышал, как его слова выходят из его глотки, как они обретают форму, как они падают в тишину, как камни в воду.

— Всё, как вы и говорили, повелитель, — сказал он, и его слова падали в тишину, как камни в воду. — Русский Император решил ударить первым. Четыре армии движутся на запад.

Я видел, как Волунд наклоняется вперед, его глаза сверкают в свете камина. Он не улыбнулся, но в его взгляде я чувствовал удовлетворение — то самое удовлетворение, которое приходит, когда ты предвидел ход противника и оказался прав.

— Подробнее, — сказал он, и его голос был тихим, но я чувствовал, как он разрезает тишину, как нож разрезает шелк.

Архидемон поднял голову, и его глаза встретились с глазами Волунда. Я чувствовал, как между ними проскальзывает искра понимания — древняя, как само время, как огонь, который горел до того, как появились люди.

— Одна армия движется на юг, в северное Причерноморье, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь. — Она идет через степи, через земли, где когда-то кочевали скифы, через поля, которые помнят кровь. Вторая — на север, в сторону Литвы, через леса, которые шепчут на древних языках, через топи, которые скрывают кости павших. И две — к Румынии, через горы, которые хранят тайны старше, чем наши королевства.

Он сделал паузу, и я чувствовал, как его голос становится глубже, как он набирает силу.

— У них паровые големы, — продолжил он. — Их броня — сталь, их оружие — огонь. У них маги — сотни, тысячи, их глаза горят тем же светом, что и у их Императора. Они несут с собой артефакты, которые могут пробить нашу защиту. Численность впечатляет. Но нас гораздо больше.

Волунд медленно кивнул. Его лицо оставалось спокойным, но я чувствовал, как его мысли работают быстрее, чем пламя в камине.

— Не стал дожидаться весны, — сказал он, и в его голосе появилась улыбка. — Интересно.

Он поднес сигару к губам и затянулся. Дым поднимался к потолку, и я видел, как он смешивается с тенями, которые танцевали на гобеленах.

— Соломон хочет застать нас врасплох, — продолжил он. — Он думает, что мы не готовы. Он думает, что его армия — это все, что ему нужно. Но он ошибается. Он всегда ошибался, когда думал, что может победить меня силой.

Он повернулся к европейским правителям. Я видел, как его глаза скользят по их лицам, как он оценивает их страх, их надежду, их отчаяние. Я чувствовал, как его взгляд касается каждого из них, как он задерживается на их тревоге, как он наслаждается их беспомощностью.

— Я хочу, чтобы вы собрали свои армии, — сказал он, и его голос был твердым, как сталь. — Идите навстречу врагу. Лично. Докажите, что вы достойны носить свои короны.

Они смотрели на него, и я чувствовал, как их страх становится еще плотнее. Король Польши попытался что-то сказать, но его голос застрял в горле. Султан Турции сжал кулаки, но не произнес ни слова. Премьер-министр Британии просто кивнул — коротко, механически, как марионетка, у которой обрезали нити.

— Мы сделаем это, — наконец сказал он, и его голос был пустым, как комната, из которой вынесли всю мебель.

Король Швеции поднял глаза, и в них мелькнула искра гордости, которая боролась со страхом, но проигрывала.

— Но как? — спросил он. — Мы не знаем, что ждет нас там.

Волунд улыбнулся — той же улыбкой, которая была похожа на трещину во льду.

— Вы узнаете, когда придет время, — сказал он. — А теперь ступайте. Времени мало.

Правители поднялись с кресел. Их движения были скованными, как у людей, которые не могут контролировать свои тела, как у марионеток, которые двигаются по команде невидимого кукловода. Они двинулись к двери, и я слышал, как их шаги заглушаются шумом их собственного дыхания. Король Швеции споткнулся о ковер, и его спутник подхватил его под локоть, почти волоком выводя из гостиной. Султан Турции шел медленно, его лицо было бледным, как полотно, и я чувствовал, как его руки дрожат, как его пальцы сжимают край плаща.

Король Польши задержался у двери, и я видел, как его глаза смотрят на Волунда — с надеждой, со страхом, с отчаянием. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но Волунд поднял руку, и он закрыл рот, не успев произнести ни звука.

Когда они ушли, Волунд поднялся с кресла и подошел к камину. Огонь отражался в его глазах — черном и зеленом, и я видел, как они горят, как два камня, которые помнят огонь, из которого были выкованы. Его тень плясала на стене, как призрак, который не мог найти покоя, как тень его собственных мыслей.

Он повернулся к архидемону, который все еще стоял на коленях. Его голос был тихим, почти задушевным, но в нем слышалась сталь, которая была тверже любого клинка.

— Думаю, это ловушка, — сказал он, и его слова падали в тишину, как камни в воду. — Соломон не стал бы просто так посылать свои армии. Он хочет, чтобы мы думали, что это главный удар. Но настоящий удар придет оттуда, откуда мы не ждем. Он слишком умен, чтобы играть по правилам, которые я установил.

Он сделал паузу, и я чувствовал, как его мысли работают, как они перебирают варианты, как они ищут слабые места в плане врага.

— Подготовься к встрече гостей, — сказал он. — Уверен, основные силы Соломона ударят по нам.

Архидемон склонил голову, его глаза горели в свете камина, как два уголька, которые готовятся разгореться в пламя.

— Слушаюсь, господин, — сказал он, и его голос был глухим, как эхо в пустом зале.

Он поднялся — его фигура на мгновение закрыла свет камина, — и снова растворился в воздухе, оставляя после себя лишь запах серы и пустоту.

Волунд остался один.

Он сделал затяжку и выпустил кольцо дыма, которое поднялось к потолку, смешиваясь с тенями. Огонь плясал перед ним, и я видел, как его лицо освещается красными и оранжевыми отблесками, как его черты становятся резче, как его глаза сверкают в этом свете.

— Слаб человек, — сказал он, и его голос был тихим, почти беззвучным. — Очень слаб.

Он стоял у камина, и я чувствовал, как его присутствие заполняет комнату, как оно становится единственной реальностью, как оно вытесняет все остальное. Дым от сигары поднимался вверх, тая в воздухе, как тают мечты, как тают надежды, как тают целые миры под тяжестью правды, которую никто не хочет слышать.

Холодный ветер с востока приносил запах снега, железа и чужой земли. Премьер-министр Британии стоял на заснеженном взгорке и смотрел вниз, на долину, где застыла его армия. Снег хрустел под его сапогами, и он чувствовал, как холод проникает сквозь подошвы, как он поднимается по ногам, как он касается костей. Его дыхание вырывалось облачками пара, смешиваясь с паром от сотен тысяч ртов, с паром от паровых големов, с паром от земли, которая дышала зимой.

Городок Яссы лежал за его спиной, его крыши были покрыты снегом, как белыми саванами, и из труб поднимался дым — редкий, одинокий, как последний вздох умирающего. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался неестественным среди грохота готовящейся к бою армии. Над городом висело низкое серое небо, и в его тяжести было предчувствие бури, которая уже собиралась разразиться. Премьер стоял неподвижно, и ветер трепал полы его темно-синего мундира, расшитого золотыми галунами. Его белая манишка сверкала в тусклом свете зимнего дня, и на ней, как звезды на ночном небе, сверкали ордена — свидетельства битв, которые он выиграл, и битв, которые он проиграл. В правой руке он сжимал клинок — легкий, с изящной гардой, и его лезвие тускло поблескивало в свете утра. Он смотрел на эту сцену, и в его груди закипала холодная ярость — не против врага, нет. Против неопределенности, которая витала в воздухе, как туман, как предчувствие беды, которую он не мог назвать.