Султан Турции был грузным, его борода была аккуратно подстрижена и пахла дорогим маслом и табаком. На его пальцах сверкали перстни — рубины, сапфиры, изумруды, как капли застывшей крови, как звезды, которые упали на землю. Он смотрел на Волунда с уважением, смешанным со страхом, и я чувствовал, как этот страх проникает в его душу, как он вытесняет всю гордость, которую он когда-то носил. Его руки лежали на коленях, и я видел, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как он пытается успокоить себя, как его дыхание становится все более частым.

Премьер-министр Британии был воплощением чопорности, его черный костюм сидел идеально, его галстук был завязан с безупречной симметрией. Его лицо было маской, которая не выражала ничего, и только глаза выдавали его страх. Он не пил, не курил — он просто сидел, сжимая бокал так, что костяшки его пальцев побелели, и смотрел на огонь с таким видом, будто хотел, чтобы пламя поглотило его, чтобы избавить его от этого кошмара.

Президент Франции был нервным, его руки были влажными от пота, и он прятал их под столом, как ребенок, который боится, что его накажут. Его глаза бегали по комнате, как у загнанного зверя, и я чувствовал, как он ищет выход, который не существовал. Его дыхание было прерывистым, и я слышал, как его сердце бьется слишком быстро, как оно стучит в такт его страху.

Они пили молча, и только огонь пел свою тихую песню. Дым от сигары Волунда поднимался к потолку, где смешивался с тенями, и я видел, как эти тени танцуют, как они становятся все более живыми, как они начинают приобретать формы, которых не было раньше. Где-то в углу тикали часы — старые, с маятником, который качался медленно и неумолимо, как время, которое текло сквозь их пальцы, как вода сквозь решето.

— Вкусное вино, — сказал Волунд, и его голос был мягким, почти ласковым. Он поднес бокал к свету, и я видел, как рубиновая жидкость переливается в отблесках огня, как она становится прозрачной на мгновение, а потом снова темнеет, как кровь, которая сворачивается на воздухе. — Вы знаете, почему поляки делают такое хорошее вино?

Король Польши поднял глаза, и в них мелькнуло удивление, смешанное со страхом. Он открыл рот, но не смог произнести ни звука — его голос застрял в горле, как заноза, которую невозможно вытащить.

— Потому что их земля помнит страдание, — продолжил Волунд, и его слова падали в тишину, как камни в воду. — Она помнит войны, помнит голод, помнит кровь, которая проливалась на эти поля. И эта память дает плодам особый вкус. Горечь и сладость вместе. Как жизнь.

Он сделал глоток, и я видел, как его кадык двигается вверх и вниз, как вино касается его губ, как оно оставляет на них легкий рубиновый след. Его зеленый глаз сверкнул в свете камина, и я чувствовал, как он смотрит на каждого из них — по очереди, как учитель, который проверяет своих учеников, как судья, который уже знает приговор.

— Вы боитесь демонов, — сказал он, и его голос стал тише, почти задушевным. — Вы боитесь их когтей, их огня, их силы. Но скажите мне: что такого плохого в демонах?

Повисла тишина. Я слышал, как потрескивают дрова в камине, как ветер завывает за окном, как бьются сердца правителей. Где-то вдалеке пробили часы — один, два, три удара, как предупреждение, как напоминание о том, что время уходит.

— Они… они убивают, — наконец сказал премьер-министр Британии, и его голос сорвался на хрип. — Они разрушают.

Волунд улыбнулся, и его улыбка была похожа на трещину во льду — тонкая, почти незаметная, но я чувствовал, что за ней скрывается нечто большее, нечто, что он не хотел показывать.

— И люди не убивают? — спросил он, и его голос стал тверже. — Люди не разрушают? Вы, господин премьер-министр, подписали приказы, которые стоили жизни тысячам людей. Ваши руки не чище, чем когти демона. Разница только в том, что вы делаете это с улыбкой на лице, и вы называете это правосудием, а не жестокостью.

Премьер-министр опустил глаза, и я видел, как его пальцы сжимают бокал так крепко, что тот почти треснул. Волунд перевел взгляд на короля Швеции.

— Вы, ваше величество, правите страной, которая веками воевала со своими соседями. Вы отправляли людей на смерть ради куска земли. Вы подписывали мирные договоры и нарушали их на следующий день. Разве это не зло?

Король Швеции сжал зубы, и его лицо стало багровым. Он хотел что-то сказать, но его слова застряли в горле, как рыба, которая бьется в сети. Он просто сидел, и я чувствовал, как его гордость воюет со страхом, как его гнев борется с пониманием того, что Волунд прав.

— Зло не приходит из ада, — продолжил Волунд, и его голос стал глубже, как гул органа в пустом соборе. — Зло приходит из человеческого сердца. Все, что есть на этой планете — война, ненависть, предательство, жадность — все это рождается внутри вас. Это ваша суть. Это то, что вы есть на самом деле, когда снимаете маски, которые носите перед своими народами.

Он поставил бокал на столик и наклонился вперед. Его глаза — черный и зеленый — сверкнули в свете камина, и я чувствовал, как его взгляд проникает в их души, как он читает их мысли, как он видит их страхи.

— Я читал ваших философов, — сказал он, и в его голосе появилось что-то похожее на уважение. — Гоббс писал, что человек человеку волк. Макиавелли говорил, что цель оправдывает средства. Ницше учил, что мораль — это изобретение слабых, чтобы сдерживать сильных. Они все понимали, что зло — это не ошибка, не отклонение. Это основа. Это то, на чем строится мир.

Он взял сигару и затянулся. Дым кольцами поднимался к потолку, и я видел, как он смешивается с тенями, которые танцевали на гобеленах.

— Но люди не хотят принимать это, — продолжил он. — Они хотят верить, что они добрые. Они хотят верить, что они могут измениться. Они создают религии, законы, моральные кодексы — все, чтобы убежать от того, что они на самом деле. Они открещиваются от своего Я.

Он выдохнул дым, и я видел, как он растворяется в воздухе, как тают последние слова, которые он сказал.

— А демоны, — сказал он, и его голос стал мягче, почти нежным. — Они не притворяются. Они не прячутся за масками. Они такие, какие есть — честные в своей жестокости. И в этом их красота.

Правители молчали. Я чувствовал, как их страх становится плотнее, как он заполняет комнату, как он становится почти осязаемым. Они боялись не Волунда. Они боялись правды, которую он говорил. Правды о том, что они уже давно сделали выбор — и этот выбор был не в пользу света.

Внезапно воздух в гостиной изменился. Он стал плотным, тяжелым, как перед грозой, как воздух в комнате, где кто-то умер. Я чувствовал, как вибрация пробегает по полу, как она поднимается по стенам, как она касается потолка. Свечи на люстре заколебались, их пламя вытянулось вверх, будто приветствуя гостя. Тени на стенах задвигались быстрее, переплетаясь в причудливые узоры, и я слышал, как они шепчут — тихо, почти беззвучно, как шум ветра в листве.

Посередине комнаты воздух загудел, засветился, и из этого света — из самой его сердцевины — материализовалась фигура.

Она была огромной. Я чувствовал, как ее присутствие заполняет комнату, как оно давит на плечи, как оно заставляет сердца биться быстрее. Архидемон — я видел его облик: черная, как обсидиан, кожа, покрытая чешуей, которая переливалась в свете камина, как доспехи; рога, закрученные в тугую спираль, как корона, которая была старше всех корон Европы; глаза — два уголька, в которых горел тот же огонь, что и в камине, но более древний, более голодный. От него исходил запах серы и крови, запах, который был знаком каждому, кто видел войну.

Его аура была подобна урагану, который касается всего, что находится рядом. Я видел, как европейские правители вжимаются в свои кресла, как их лица бледнеют, как их руки начинают дрожать. Султан Турции инстинктивно отодвинулся, его пальцы сжали подлокотники кресла с такой силой, что дерево затрещало. Премьер-министр Британии побледнел, как мел, и его глаза расширились от ужаса. Король Швеции попытался встать, но его ноги подкосились, и он рухнул обратно в кресло, как мешок с костями. Король Польши закрыл глаза, будто надеялся, что это кошмар, который скоро закончится. Президент Франции начал что-то шептать — может быть, молитву, может быть, просто бессвязные слова страха.