— Истинный государь, Катя, — начал он, и его слова падали в вечерний воздух, как тяжёлые монеты, — это не тот, кто правит. Истинный государь — это тот, кто служит. Он служит не себе, не своим амбициям, не своей жадности. Он служит тем, кто не может защитить себя сам. Он служит будущему, которое никогда не увидит. Он служит идее, которая больше, чем его жизнь.

Он повернулся к ней, и в его глазах горел тот же свет, который он видел в глазах Соломона в их последнюю встречу, когда тот отдавал свою жизнь, чтобы спасти этот мир.

— Понимаешь, дочка, — продолжил он, и его голос стал мягче, почти задушевным, — власть — это не привилегия. Это проклятие. Это бремя, которое ты несёшь на своих плечах, даже когда спишь. Это знание, что каждое твоё решение может стоить жизни тысячам людей. Это ответственность, от которой нельзя отказаться, потому что если ты откажешься, кто-то другой возьмёт её на себя — и, возможно, этот кто-то будет хуже тебя.

Екатерина слушала его, не перебивая. Её янтарные глаза были широко раскрыты, и в них отражался закат, который окрашивал небо в багряные и золотые тона. Она была так похожа на мать в этот момент, что у Николая сжалось сердце.

— Но, папа, — сказала она, и в её голосе послышалось детское недоумение, смешанное с той же мудростью, которая была у Соломона, — если власть — это проклятие, то зачем ты согласился нести его? Почему ты не отказался?

Николай усмехнулся — коротко, без горечи, но с той же усталой мудростью, которая приходила только с годами и потерями.

— Потому что я люблю этот мир, Катя, — сказал он, и его голос дрогнул. — Я люблю его, несмотря на всю его жестокость, несмотря на всю его несправедливость. Я люблю людей, которые живут в нём, даже когда они делают глупости. Я люблю тебя. Я любил твою мать. И я понял, что если я не возьму на себя это бремя, то кто-то другой сделает это — и, возможно, он не будет любить этот мир так, как я. И тогда мир погибнет.

Он опустился на колени перед ней, чтобы их глаза были на одном уровне. Его руки легли на её плечи, и он чувствовал, как её маленькое тело дрожит от ветра, который поднялся с залива.

— Истинный государь, Катя, — сказал он, и его голос стал твёрже, — это тот, кто готов пожертвовать всем, что у него есть. Своим счастьем, своей любовью, своей жизнью. Он готов быть одиноким, потому что никто не может разделить с ним это бремя. Он готов быть ненавидимым, потому что его решения будут непопулярны. Он готов быть проклятым, потому что он будет делать то, что должно, а не то, что хочется.

Екатерина молчала, и в её глазах мелькнула тень понимания. Она ещё не могла осознать всей глубины его слов, но она чувствовала их правду, как чувствуют тепло огня, даже не зная, что такое пламя.

— Соломон, — сказал Николай, и это имя прозвучало в вечернем воздухе, как молитва, — он был истинным государем. Он отдал свою жизнь, чтобы спасти этот мир. Он отдал свою любовь, чтобы защитить тех, кого любил. Он отдал свою душу, чтобы мы могли жить. И он не просил ничего взамен. Только чтобы мы помнили. И чтобы мы продолжали идти вперёд.

Он выпрямился и посмотрел на закат, который уже начинал угасать, уступая место первым звёздам. Где-то вдалеке зажглись фонари, и их свет разлился по аллеям мягким, тёплым сиянием.

— Когда-нибудь, Катя, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым, — ты станешь императрицей. Ты будешь нести это бремя на своих плечах. И ты будешь делать это не потому, что хочешь власти, а потому что ты любишь этот мир. Ты будешь делать это потому, что ты — наследница не только трона, но и той любви, которую твоя мать и твой отец отдали за этот мир.

Екатерина подняла на него глаза, и в их янтарной глубине мелькнуло что-то новое — не просто понимание, а принятие. Она ещё не знала всего, что ждёт её впереди, но она знала, что она готова. Она была дочерью Валькирии и Императора. Она была внучкой Соломона. И она несла в себе ту же искру, которая горела в её отце, в её матери, в том, кто отдал свою жизнь, чтобы она могла жить.

— Я запомню, папа, — сказала она, и её голос был тихим, но твёрдым, как сталь, которую куют в огне. — Я запомню каждое твоё слово.

Николай улыбнулся, и в этой улыбке было всё — боль потерь, радость жизни, надежда на будущее. Он взял её за руку, и они пошли дальше по аллее Летнего сада, навстречу закату, который окрашивал небо в багряные и золотые тона.

Где-то вдалеке, за стенами сада, шумел Петербург — город, который они спасли, который они отстроили заново, который стал символом их победы над тьмой. И в этом шуме слышалась не только жизнь, но и та самая надежда, которую они так отчаянно искали и наконец нашли.

Николай посмотрел на небо, где уже зажигались первые звёзды, и вспомнил слова, которые когда-то сказал ему Соломон в ту самую ночь на дирижабле, когда они летели на войну, которая должна была стать последней.

«Власть, Николай, — это не трон, не корона, не золото. Это тяжёлый крест, который ты несёшь на своих плечах, потому что никто другой не может нести его за тебя. Это знание, что ты один, даже когда вокруг тысячи людей. И это способность любить так сильно, что ты готов отдать всё — даже свою жизнь — ради того, чтобы они могли жить.»

Он сжал руку дочери и улыбнулся. Сегодня он рассказал ей самое главное. А завтра — он продолжит учить её тому, что значит быть истинным государем. Потому что мир нуждается в таких, как она. В таких, как Соломон. В таких, как он сам.

— Слабая и ничтожная. Это не то, что я заказывал! — раздался скрипучий мужской голос.

Я слышала его впервые. Скорее всего, это галлюцинации после наркоза.

Меня подстрелили на съёмках. Это было последним, что я помнила. Кто-то заменил бутафорский револьвер настоящим и я словила шальную пулю в грудь.

Выходит, меня всё же откачали и сейчас я в больнице.

— Господин, это именно та наемница, — возразил другой голос.

Тоже мужской, но мягкий, чарующий. Я бы слушала его и слушала, если бы не одно но. Слова! Я узнала эту муть!

«Дева серебряной луны». Кошмарная книга, которую кто-то подкинул мне в гримёрку.

Я читала её, чтобы убить время, пока Лика, наша главная звезда, закатывала истерику, отказываясь сниматься в эпизоде со стрельбой.

Все смеялись над её дурными предчувствиями, и я в том числе. В итоге согласилась заменить. Хотя я каскадёр, а не дублёрша.

Дура… какая же я дура!

— Ты обманул меня! — рявкнул первый голос. — Она не может быть Огненной Лисой!

Галлюцинация явно затянулась. Я попыталась открыть глаза и пошевелить пальцами, но тело не слушалось.

— Соберись, Альбина! — мысленно прошипела. — Не в первый раз с того света возвращаемся!

Вторая попытка тоже закончилась неудачей. Тело по-прежнему казалось чужим. После наркоза так бывает, но хотелось убедиться, что я действительно жива.

А ещё избавиться от назойливых голосов в голове!

Невидимые мужчины продолжали спорить, дословно повторяя эпизод из книги.

— Тёмный господин, чем сильнее наёмник, тем жёстче откат контракта. Печать должна прорасти в его ауру сквозь все щиты…

— Намекаешь, что я идиот, не знающий очевидного?!

— Кха-кх! — я неожиданно закашлялась, тело выгнуло дугой и мне удалось открыть глаза.

Лучше бы не открывала…

Вначале решила, что моё несчастное тело просто забыли на съёмочной площадке и присыпали реквизитом. Иначе как объяснить, что вместо больничной койки я лежала на траве посреди леса, а рядом пылал костёр?

— Огненная Лиса готова исполнить приказ тёмного господина, — прохрипела ритуальную формулу.

Это точно сказала я?!

Прекрасно чувствовала, как открывается мой рот, но голос был чужим.

— Подними голову! — первый мужчина неожиданно приблизился и грубо схватил меня за подбородок.