— Вот так! — крикнул он с азартной яростью. — Ты не сможешь уйти от меня!

Он выстрелил снова, и пуля ударила в стену позади Мак, оставляя на ней дымящуюся воронку. Она была быстра — чертовски быстра, — но Мак была быстрее.

Она парировала его выстрелы взмахами рук, и пули отскакивали от ее ауры, как капли дождя от стекла. Она смеялась — звонко, весело, как ребенок, который играет в свою любимую игру. Ее фиалковые глаза сверкали, а платиновые волосы струились по воздуху, как дым…

— Медленно! — крикнула она, и в ее голосе слышалась вызывающая насмешка. — Ты двигаешься, как старик! Нужно быстрее! Покажи мне, чему ты научился!

Николай взревел от ярости — его голос пронесся по пещере, коснулся стен и ударился в свод. Он отшвырнул револьверы и выхватил клинок. Меч был соткан из чистой магии, из той же силы, что и я… Клинок казался живым и дышащим…

Он рванул вперед, и лезвие описало дугу, оставляя за собой шлейф света. Он был быстрым, его сила росла с каждым ударом, он становился все более уверенным и опасным. Затем Николай нанес удар — казалось, смертельный…

Но Мак была готова.

Она подняла руки, и из земли вырвались корни — толстые, как змеи, покрытые шипами. Они обвились вокруг ног Николая, и он споткнулся, едва не упав. Он отбился от них ударом клинка, но в этот момент Мак уже создала новое заклинание. Воздух вокруг нее загудел, засветился, и из него материализовалась фигура — огромная, крылатая, с когтями и клыками.

Это был демон. Не настоящий, но достаточно реальный, чтобы быть опасным. Его глаза горели красным огнем, и я слышал, как он рычит — низко, угрожающе, как зверь, который готовится к прыжку.

Он бросился на Николая, и тот вскинул клинок, готовясь к удару. Но демон был быстрее — он выбил оружие из рук царевича и ударил его в грудь мощной лапой. Николай отлетел назад и впечатался в стену, оставляя на ней трещины, как паутина. Его дыхание сбилось, он попытался встать…

— Семьдесят два — ноль! — закричала Мак, и в ее голосе слышалось язвительное торжество. — Ты думал, что сможешь победить меня? Я — садовница, создающая целые миры! Я — мать бездны! Я — та, кто ухаживает за самой тьмой!

Николай, наконец, поднялся на ноги. Он был зол на себя.

— Сейчас поджарю!!! — закричал он.

Он поднял руку, и из его пальцев вырвался сгусток света. Царевич ударил в демона, и тот рассыпался в прах, как песок. На этом он не остановился и бросился на Мак, его клинок вновь вспыхнул, и он нанес удар.

Мак отступила на шаг, и ее глаза расширились от удивления. Она не ожидала такой прыти.

— Неплохо, — снизошла она до похвалы. — Неплохо для мальчика, который только-только научился показывать зубы.

Она подняла руки, и из земли вырвались новые корни. Они обвились вокруг Николая, и он замер, не в силах пошевелиться. Его клинок упал на пол.

— Хватит, — сказал я, и мой голос разнесся по пещере, как удар колокола.

Мак остановилась. Она повернулась ко мне, и ее глаза засветились игривым светом. Она широко и тепло улыбнулась — будто ребенок, завидевший отца после долгой разлуки. Николай вновь рухнул наземь.

— А вот и наш великий император! Решил проведать своего ученика? Или просто соскучился по моим огурцам?

Я усмехнулся, подошел к Николаю и помог ему подняться на ноги.

— Ты заметно вырос в боевых искусствах, — оценил я его. — Я горжусь тобой.

Николай кисло улыбнулся.

— Это все мои огурчики и тренировки, — встряла Мак с менторским тоном. — У меня любой станет сильнее.

— Не сомневаюсь. Но я пришел с делом. Николай, не хочешь вернуться во дворец? Немного развеяться? Выпить вина? Поесть нормальной еды?

Его глаза алчно сверкнули. Я почувствовал, как его душа борется с желанием и долгом.

— Нет, — в итоге сказал он. — Пока не одолею Мак, я отсюда ни ногой.

А он стал упрямее… Это хорошо.

— Он — душка. Правда? — сказала Мак. — Прямо как ты в юности.

Я кивнул и впечатал взгляд в джинниху.

— Что с Аль-Ахмаром? Вы поговорили?

Мак кивнула. Она была серьезной, как никогда.

— Да. К удивлению, всё прошло… гладко. Он готов тебе еще раз послужить.

— А с другими джиннами не общалась? — спросил я.

Она подошла ближе, и я чувствовал, как ее дыхание касается моего лица. Ее голос был тихим, почти заговорщицким.

— Есть некоторые, которых ты сможешь призвать, — сказала она. — Но это мелкие сошки. Сгодятся для массовки. В прямом смысле.

Она прошептала мне на ухо несколько имен. Я отложил их в памяти.

— Сколько у нас времени? — спросил Николай.

— До весны, — ответил я.

Мак подняла руки, воздух вокруг нас загудел и засветился, как свеча, которая горит в ночи.

— Я замедлю течение времени в Кольце, — сказала она. — Так что к войне он будет готов.

На самом деле, на войне мне Николай был не нужен… Но вот после меня… Кто-то должен был остаться править. Но об этом ему знать было необязательно.

— Хорошо. Тогда оставляю вас. Развлекайтесь.

Я повернулся к царевичу.

— И, Николай. Если вдруг всё же захочешь развеяться, свяжись со мной через Мак… А то с ума сойдешь на ее огурцах и тренировках.

Он улыбнулся, а затем достал из-за пазухи огурец — тот самый, о котором я говорил, — и с хрустом откусил кусок.

— Принято. Но меня и тут неплохо кормят.

Я кивнул и позволил реальности схлопнуться вокруг меня…

Я шагал по длинному коридору Зимнего дворца, и мои шаги гулко отдавались от высоких потолков, как удары метронома, отсчитывающего время до решающей битвы. За окнами падал снег — всё тот же белый, безмолвный, бесконечный снег, который укрывал Петербург уже целый месяц. Целый месяц с того утра, когда я проснулся рядом с Валерией и почувствовал, как мир замирает в ожидании.

Целый месяц подготовки. Целый месяц лихорадочной работы, бессонных ночей, бесконечных совещаний. Целый месяц, за который мы успели сделать почти невозможное.

Я перебирал в памяти всё, что удалось совершить, и чувствовал, как в груди разливается странное чувство — не гордость, нет. Скорее, удовлетворение мастера, который видит, как его творение обретает форму. Мы готовились к войне, и эта подготовка была подобна ковке меча — медленной, кропотливой, требующей терпения и точности.

Я начал с промышленности, потому что война без стали и пороха — это просто самоубийство. Мы национализировали ключевые заводы — Путиловский, Ижорский, Обуховский. Их владельцы, конечно, были недовольны. Я помнил лица этих толстых купцов, когда им вручали указы о реквизиции. Они бледнели, заикались, пытались спорить. Но я не слушал. Я не мог позволить частной жадности встать на пути государственной необходимости. Мы перевели их на военные рельсы: вместо паровых молотов для мирных нужд они начали ковать бронеплиты для големов, вместо текстильных станков — плести артефактные ткани для щитов.

Я создал сеть «Императорских Арсеналов» — двенадцать огромных заводов, разбросанных по стране от Петербурга до Иркутска. Каждый из них специализировался на чём-то своём: в Туле делали заговорённые патроны и клинки, в Перми — артефактные двигатели для дирижаблей, в Екатеринбурге — броню и рунные блоки. Я приказал разработать унифицированные стандарты: каждый патрон, каждая деталь голема должны были подходить к любому оружию в армии. Это была грандиозная логистическая операция, но без неё мы утонули бы в хаосе поставок.

Мы также запустили массовое производство серебряных пуль. Я приказал изъять все запасы серебра из церквей, монастырей, ювелирных лавок. Патриарх, к его чести, не стал спорить. Он сам приехал во дворец, привёз целый воз серебряных окладов и сказал: «Бери, государь. Мне Бог не нужен в золоте, если народ мой будет гореть в аду». Это были слова человека, который понял, что война — это самое настоящее выживание. Мы переплавили тонны серебра, и теперь оно лежало на складах — холодное, тяжёлое, готовое стать смертью для демонов.