Их имена пришли ко мне вместе с их присутствием — Зафир и Нура.

— Здравствуй, великий царь, — сказал Зафир, и в его голосе слышалась та же ирония, что и во всем его существе. — Ты призвал нас. Что прикажешь?

— Слушайте, — сказал я, и мой голос был тихим, но твердым. — Я призвал вас, чтобы вы помогли мне в войне.

Нура улыбнулась, и ее улыбка была похожа на трещину во льду — тонкая, почти незаметная, но я чувствовал, что за ней скрывается нечто большее.

— Мы готовы, — сказала она. — Что ты хочешь, чтобы мы сделали?

— Сможете создать сотни тысяч иллюзорных клонов? — спросил я.

У них отвисли челюсти — или то, что у них было вместо челюстей. Я видел, как их лица меняются — от иронии к изумлению, от изумления к чему-то вроде страха.

— Гипотетически — да, — сказал Зафир, и в его голосе слышалось сомнение. — Но это требует огромного количества энергии. Даже для нас это будет тяжело.

— Будет вам энергия, — сказал я, и моя улыбка была похожа на трещину во льду — тонкая, почти незаметная, но я чувствовал, что за ней скрывается нечто большее.

Я протянул руку, и магия потекла сквозь меня, как вода из прорванной плотины. Я чувствовал, как мой источник пульсирует в такт моему сердцу, как он откликается на мое дыхание, как он ждет, когда я открою шлюзы. Я был готов отдать им всё, что у меня было, потому что знал: эта игра стоила свеч.

— Вы получите энергию, — сказал я. — Сколько нужно. Сколько попросите. Но вы сделаете то, что я говорю.

— И что же это? — спросил Зафир, и в его голосе слышалось любопытство, смешанное с недоверием.

— Вы создадите армию. Армию иллюзий. Сотни тысяч клонов, которые будут выглядеть как наши солдаты. Они будут двигаться, дышать, сражаться — но они будут иллюзиями.

— Зачем? — спросила Нура, и в ее голосе слышалось непонимание.

— Чтобы обмануть врага, — сказал я. — Волунд силен, но он не всеведущ. Если он увидит армию, которая движется на него, он будет вынужден реагировать. Он будет вынужден разделить свои силы. А когда он ослабит свою оборону, мы нанесем удар.

Зафир посмотрел на меня, и я видел, как его лицо меняется — от недоверия к изумлению, от изумления к чему-то вроде уважения.

— Это гениально, — сказал он. — Но это безумно.

— Я знаю, — ответил я. — Но это наш единственный шанс.

Нура подошла ближе, и я чувствовал, как ее дыхание касается моего лица.

— Мы сделаем это, — сказала она, и в ее голосе слышалась та же сталь, что и во всем моем существе. — Но ты должен понять: это будет стоить тебе многого.

Я посмотрел на них, на эти сияющие фигуры, которые стояли передо мной, и чувствовал, как в моей груди закипает та же ярость, которая вела меня через тысячи битв.

— Я знаю, — сказал я. — Но я готов заплатить любую цену.

Зафир и Нура смотрели на меня, и я видел, как их глаза сверкают в свете лампы. Они кивнули, и я чувствовал, как их присутствие заполняет комнату, как оно становится частью меня.

— Мы сделаем это, — сказал Зафир. — Но нам нужно время.

— У вас есть время, — сказал я. — До весны.

— Это очень мало, — сказала Нура.

— Знаю, — ответил я. — Но мы не можем позволить себе больше.

Они кивнули, и я чувствовал, как их присутствие растворяется в воздухе, как они исчезают, как тени, которые тают на рассвете. Я остался один в кабинете, чувствуя, как в моей груди закипает та же ярость, которая вела меня через тысячи битв.

— Готовьтесь, — сказал я в пустоту. — Скоро начнется великая игра.

Плац под Петербургом был вытоптан тысячами сапог до состояния каменной плиты. Мерзлая грязь застыла неровными гребнями, и теперь каждый шаг отдавался глухим стуком, будто по пустому деревянному полу. Снег лежал лишь по краям, у чахлых берез, которые торчали из-за ограды полигона, как свидетели этой зимней муштры. Их голые ветви тянулись к небу, облепленные инеем, и на ветру они издавали тихий, скрипучий звук — словно старые кости, которые никак не могли согреться. Воздух был сырым и холодным, но не пронизывающим — зима в этом году оказалась на удивствие мягкой, будто сама природа давала людям передышку перед грядущей бурей. Пахло снегом, железом и потом — тем особенным запахом, который всегда сопровождает тренировки, когда люди вкладывают в каждое движение всю свою ярость и страх.

Валерия стояла на небольшом возвышении, врытом в землю, и смотрела на новобранцев. Их было около сотни — молодые парни и девушки, прибывшие со всей Империи, чтобы вступить в ряды охотников. Император пообещал деньги, славу и землю. Личным примером он вдохновил тысячи, и теперь они текли в столицу нескончаемым потоком. Свежая кровь — так называл их Николай. Кровь, которая должна была пролиться в грядущих битвах, но прежде — обрести форму и закалку. Они стояли в неровных шеренгах, сжимая тренировочное оружие, и их дыхание вырывалось облачками пара, смешиваясь с паром от земли. Кто-то дрожал от холода, кто-то — от страха, но никто не уходил.

Валерия плотнее запахнула меховой плащ. Белый воротник касался щек, и она вдыхала запах меха — дикий, теплый, живой. Под плащом была простая кожаная броня, удобная и не сковывающая движений. Живот уже заметно округлился, и она чувствовала, как меняется центр тяжести, как тело подстраивается под новую жизнь внутри. Это было странное ощущение — быть одновременно воином и сосудом для новой жизни. Она чувствовала, как дочь шевелится, как она прислушивается к звукам мира, как она уже учится различать голоса. Каждый раз, когда Валерия говорила с новобранцами, она чувствовала легкое движение внутри — будто дочь одобряла ее слова.

Она спустилась с возвышения и пошла между рядами тренирующихся. Пар и мороз смешивались в воздухе, дыхание вырывалось облачками пара. Где-то вдалеке слышались команды инструкторов, звон клинков, редкие выстрелы. Запах пороха смешивался с ароматом хвои — кто-то привез елку на плац, наверное, к празднику. Зеленые ветви торчали из снега, и их запах напоминал о домашнем уюте, о том, что за стенами этого полигона есть жизнь, есть тепло, есть надежда.

— Не так держишь клинок, — сказала она, останавливаясь возле молодой девушки, которая сжимала тренировочный меч так, будто боялась уронить его. Девушка была рыжей, с веснушками на носу и широко раскрытыми глазами — она казалась слишком юной для этого мира, слишком нежной для этой стали. — Крепче. Не в ладони, а в пальцах. Чувствуешь разницу?

Девушка посмотрела на нее испуганно, как кролик, который увидел тень орла. Ее пальцы дрожали, и Валерия почувствовала, как внутри нее закипает тепло — не раздражение, а желание научить, передать свой опыт.

— Я… я не уверена, госпожа, — прошептала девушка, и ее голос сорвался на хрип.

— Уверенность приходит с практикой, — сказала Валерия, и в ее голосе появилась та сталь, которую она так хорошо знала. Она взяла девушку за запястье и поправила хватку. Ее пальцы были уверенными, теплыми, и она чувствовала, как дрожь передается от ученицы к ней. — Вот так. А теперь ударь меня.

— Но госпожа…

— Ударь. Я не стеклянная.

Девушка замахнулась, но движение было неуверенным, смазанным. Ее локоть дернулся, плечо поднялось, и удар вышел слабым, будто она боялась причинить боль. Валерия легко перехватила клинок своим — движением, которое было отработано до автоматизма, до того состояния, когда тело помнит больше, чем разум. Она чувствовала, как дерево касается ее ладони, как вибрация пробегает по руке, как дыхание ученицы сбивается.

— Медленно. Ты боишься ударить, а боишься — значит, уже проиграла. — Валерия сделала шаг ближе, и ее голос стал тише, почти задушевным. — Демон не пожалеет тебя. Он не будет ждать, пока ты соберешься. Он нападет — и ты должна ответить. Сразу. Без страха. Ты должна научиться действовать раньше, чем твой разум успеет сказать «боюсь». Ты должна стать быстрее своего страха.

Она показала, как надо: быстрый выпад, короткий, точный, и клинок замер в дюйме от груди девушки. Движение было таким быстрым, что воздух свистнул. Валерия чувствовала, как ее собственное тело отзывается на этот жест — как мышцы напрягаются, как сердце бьется ровно, как дыхание остается спокойным.