Он брезгливо улыбнулся.

На его зубах мелькнули золотые и платиновые коронки. Это было так неожиданно и так по-человечески, что Кадзивара на мгновение замер.

— Господа, — произнес он бархатным басом. — Приветствую вас. Прошу, не беспокойтесь. То, что сейчас происходит на улице — вполне обычный апокалипсис. Пока я с вами, он вам не угрожает. Главное — мыслите широко и будьте готовы к сотрудничеству.

Премьер-министр Британии открыл было рот, но не смог произнести ни звука. Он выглядел как человек, который только что увидел привидение или свою собственную смерть.

Кадзивара на одних инстинктах сделал шаг назад. Он не мог оторвать зачарованного взгляда от незнакомца.

— Кто вы? — с огромной тяжестью в голосе спросил японец. Слова ему почему-то давались с невероятным трудом.

Незнакомец резко перевел на него взгляд. Черный и зеленый встретились с глазами Кадзивары, и японец почувствовал, как холод проникает в сердце. Как будто он смотрел в бездну, и бездна смотрела в ответ. Как будто все его секреты, все его страхи, все его надежды были открыты перед этим человеком.

— О… — незнакомец улыбнулся шире, и в его улыбке мелькнула отеческая доброта. — Имен у меня много. Слишком много, чтобы перечислять. Так уж сложилось, но я всего лишь часть той силы, что вечно желает зла, но при этом творит добро. Таков мой парадокс…

Он сделал паузу, проверяя реакцию окружающих, а затем улыбнулся еще шире. Коронки блеснули в отсветах горящей Вены.

— Но это излишний пафос, — продолжил он. — Зовите меня просто Волундом…

«Государство есть не внешняя форма, а внутренний строй души народа. И если строй этот болен — никакие реформы его не вылечат, пока душа не исцелится.» 

 Иван Аксаков.

Свет в каюте дирижабля был жидким и жёлтым, как белое вино, разлитое по стеклянным граням. Он стекал с масляной лампы, облизывал полировку стола, капал на лицо Николая, делая его черты острее. Запах магического топлива смешивался с ароматом грозы, что бушевала за иллюминатором. Редкость для такой холодной осени.

Вот уже пять минут я придирчиво рассматривал двойника, и за это время он ни разу не улыбнулся. Только обиженно надувал губы.

Принц сидел напротив, в уютном креслице. Его пальцы нервно теребили край повязки, закрывавшей правую глазницу. Тёмная ткань уже успела пожелтеть у виска от пота и мази, которой я обрабатывал рану перед тем, как закрыть её наглухо. Операция вышла быстрой и жестокой: я выжег ему глаз солнечным лучом, чтобы кукла, в которой обитал его дух, ничем не отличалась от меня. Мак, наблюдавшая за процессом из кольца, сказала только одно слово: «Жестоко». А Николай даже не вскрикнул — я убрал его болевой порог, но сейчас, когда магия отошла, он расплачивался сполна.

— Сильно болит? — спросил я с повинным тоном.

Пациент фыркнул.

— Это пытка! — раздраженно буркнул он. — Ты проклятый садист! Каждое моргание — как игла в глазное яблоко. Только яблока-то нет! Там пустота, а она болит! Я чувствую, как веко касается пустоты, как воздух проходит сквозь то место, где должен быть зрачок. Это как смотреть в тёмную комнату и знать, что там никогда не зажгут свет.

— Шрамы…

— Нихрена! — рявкнул Николай. — Нихрена они не украшают мужчин! Это придумал какой-то отморозок, который сам не нюхал боли! Неужели мне теперь ходить с этим уродством постоянно? Я думал, ты всё можешь! Ты же Царь Соломон! Гроза демонов! Повелитель джиннов и прочая, и прочая! А глаз исцелить не в силах?

Я укоризненно взглянул на него, как на разбушевавшегося ребёнка. Рана Повелителя была на самой сути, на той грани, где плоть встречается с душой.

— Это не так-то просто. — я посмотрел на вспышку молний за окном. — Скажу сразу: это маловероятно. Раны Повелителя почему-то не исцеляются. Я пробовал всё. Свет, тьму, чистую кровь, даже ту самую скверну, что бурлит во мне теперь. Ничего не помогает…

Николай взял со стола маленькое зеркало и поднёс к лицу.

— Ну и вид, — сказал он, а затем повертел головой, рассматривая отражение под разными углами. Повязка сбилась набок, открывая край почерневшей, стянутой кожи. Под ней виднелись багровые следы ожога. — Не быть мне теперь первым красавцем на балу. Я теперь… как пират. Только без попугая и бутылки рома.

— Зато на поле брани будешь выглядеть убедительно, — сказал я. — Враг увидит повязку и подумает: «Этот человек потерял глаз в бою, значит, он опасен». Это работает. Шрамы — это не уродство, Николай. Это свидетельство того, что ты пережил то, что должно было убить тебя.

Принц горько усмехнулся.

— И то хлеб. Буду пугать врагов своей уродливой мордой. Авось сдадутся без боя.

— Без боя неинтересно.

— А мне в самый раз.

Я зевнул, чувствуя, как усталость снова подкрадывается к границам сознания. Повернулся к иллюминатору. За толстым, покрытым мелкими царапинами стеклом проносились русские просторы. Красота, от которой перехватывало дыхание. И такая же бесконечная, как сама Империя.

— Далеко ещё? — спросил я, не оборачиваясь.

— Капитан этой посудины сказал, что завтра утром прибудем в столицу, — ответил Николай, и я услышал, как он откладывает зеркало в сторону. — Если нас не собьют по пути шальные «доброжелатели». Или не украдут. Или не съедят. Всякое бывало в последнее время.

— Это всё мелочи. — сбравировал я. — Ты мне лучше скажи, что у нас с Кавказом?

Он откинулся на спинку кресла и заговорил с бюрократическим пылом:

— Несколько армий добрались-таки до южных рубежей. Всё, как ты и приказывал. Запустили дезу, будто бы ты сейчас находишься в оперативном штабе неподалёку от границы. После твоей демонстрации силы — где ты в одиночку разнёс целый корпус — это вразумит особо ретивых героев из-за границы. Теперь они думают, что ты там, сидишь и ждёшь, когда они сунутся. А ты тут, пьёшь моё шампанское и смотришь на меня, как на подопытного кролика.

— Это не твоё шампанское.

— Моё. Я его заказал.

— За наши общие деньги.

— Деньги — это пыль, Соломон. Ты украл моё лицо. А теперь еще и глаз. Ты мне пожизненно будешь должен. Вовек не расплатишься.

Я не стал спорить. Он был прав. Я разрешил ему выиграть этот маленький спор, потому что он носил мою маску и делал это с достоинством.

— Горцам выделена автономия, — продолжил Николай. — Им роздано вооружение. Не новое, но надёжное. Сформировано ополчение по казачьему принципу — сами себя кормят, сами себя защищают. Все важные горные тропы и проходы укреплены. Мосты заминированы. Там теперь любой враг зубы обломает. Я лично проверял доклады. Каждый камень, каждый поворот учтён.

— Молодец, — похвалил я его. — Ты неплохо поработал. Я горжусь тобой.

Затем потянулся за бутылкой шампанского, стоявшей на столе. Стекло слегка запотело и на ощупь казалось ледяным. Пузырьки внутри него дрожали, как живые. Откупорил пробку — звук был звонким и сочным, как первый поцелуй после долгой разлуки. Разлил по бокалам — янтарная жидкость закружилась в хрустале, заискрилась светом лампы. Запах дрожжей и винограда приятной щекоткой прошелся по ноздрям.

— Это нужно отметить! — сказал я, протягивая ему бокал.

— Это я всегда рад, — улыбнулся Николай.

— За победу! — воскликнул я. — За славу русского оружия!

— За победу! — вторил мне принц.

Мы выпили. Шампанское обожгло горло, разлилось по венам, заставило сердце биться чаще. Вкус был терпким, с нотками мёда и лимона, с приятной шипучкой на языке.

Спустя несколько минут мы приговорили первую бутылку, и мир стал мягче и податливее. Потом вторую. Потом — третью. Напряжение последних дней, которое впилось в мои плечи стальными крючьями, начало понемногу отпускать. Я почувствовал, как расслабляются мышцы, как тяжелеют веки, как мысли начинают течь медленнее и спокойнее.

— А теперь мы должны обсудить Русскую цивилизацию и нашу государственность, — сказал я, откидываясь на спинку кресла и глядя на Николая сквозь полуприкрытые веки.