Старицкий попытался что-то возразить, но я перебил его, не дав вымолвить ни слова.

— Макиавелли писал, — непреклонно продолжал я. — Что государь должен уметь быть и львом, и лисой. Лев пугает волков, лиса обманывает охотников. Но он забыл сказать главное: государь должен уметь быть ещё и пастухом. Он должен вести стадо, даже когда сам идёт через пропасть. Таков путь лидера! И я вижу эту пропасть лучше, чем кто-либо из присутствующих в зале!

Я сделал ещё один шаг в сторону Старицкого. Солнечный клинок в моей руке запульсировал в такт сердцебиению, его свет отразился в расширенных зрачках бывшего главы инквизиции.

— Тёмная энтропия сжирает этот мир… Потому как праведников больше не осталось. Демоны — не угроза извне, а ваше отражение с выдернутым стержнем света. Все эти порталы! Все эти кровавые вакханалии и порывы Скверны — всё это лишь следствие человеческой глупости, тёмного неведения и ужасной, запредельной грешности! Грядёт великая священная война, а вы даже не увидели намёка на её приход! Вы ничего не сделали! Вы даже не подумали измениться — стать лучше! Жертвеннее! И сильнее! Нет! Вместо этого ты, Родион, решил вставлять мне палки в колёса! Мне! Тому, кто доказал, что способен справиться с любым злом, не гнушаясь никакими методами. Ибо, чтобы победить зверя, нужно самому стать зверем!

Я на миг притих и бросил задумчивый взгляд в окно.

— Догмы, безусловно, полезны для формирования прочного фундамента картины мира. Но это эффективно работает только с широкими массами людей. Человек вне закона, а именно тот, кто стоит над законом, должен быть гибче и прозорливее. В борьбе со злом мои методы работают. Ваши — нет. Вот ключевая разница… Ты хотел видеть во мне демона — и увидел. Но ты не заметил, что демон, который сражается на стороне света, перестаёт быть демоном. Он становится орудием. Орудием, которое я взял в свои руки.

Я наклонился к Старицкому. Наши лица разделяло всего несколько дюймов. Я чувствовал его зловонное дыхание, страх и беспомощность.

— Ты обвинял меня в том, что я использую сомнительные методы. Но разве ты сам не использовал их? Разве твоя инквизиция не жгла еретиков, не пытала невиновных, не вершила суд без права на защиту? Разве ты не убивал во имя высшего блага? Так в чём же разница между нами, Родион? Только в том, что я, действительно, принёс пользу и победил! Глубоко в душе ты понимаешь, почему затеял эту игру. Ты испугался, что светский император станет символом веры… Что самодержец сможет затмить главу инквизиции… А самое страшное — ты подумал, что если Соболев продолжит побеждать, то и в инквизиции не будет никакой нужды. Ты потеряешь власть и уважение мирян… Вот основная причина твоего покушения…

Я выпрямился во весь рост, и моя тень упала на подсудимого, накрывая его целиком.

— Родион Старицкий! — мой голос снова обрёл прежнюю сталь, превращаясь в приговор. Я поднял солнечный клинок над головой, его сияние ослепило зал, выжигая тени, оставляя лишь голую правду. — Ты нарушил практически все заповеди! Ты возгордился! И стал считать себя выше других! Ты превратил инквизицию в террористическую организацию и покусился на власть! Ты пытался убить меня и мою будущую семью! Ты предал не только меня, но и всех, кто верил тебе! Ты предал саму веру, которую якобы защищал!

Старицкий поднял голову. В его глазах плескалось осознание неизбежного…

— Ты использовал инквизицию как инструмент личной мести, — безэмоционально бросил я. — Ты уничтожал невинных ради своей «высшей цели». Ты превратил служение Богу в служение своим амбициям. Ты забыл, что истинная вера — это смирение. И ты заплатишь за свои ошибки.

Я занёс клинок. Свет сконцентрировался на лезвии, превращая его в тонкую, смертоносную линию.

— Я приговариваю тебя к смерти!

Клинок метнулся, оставляя после себя шлейф солнечного света. Взмах вышел широким и стремительным. Острие меча срезало прядь волос с головы Старицкого и с громким треском вонзилось в каменный пол. Трещины поползли во все стороны, а в воздухе запахло палёным волосом. Глава инквизиции потрясённо хлопал глазами, уставившись на мои ботинки, и не мог поверить, что остался жив.

Тишина в зале уплотнилась, встала нерушимой стеной…

Я опустил клинок, и он погас, оставив после себя лишь лёгкое золотистое мерцание. Затем наклонился к самому уху Старицкого:

— Я не сделаю из тебя мученика… Даже не надейся. Ты отправишься на Соловки и будешь замаливать своих грехи до конца жизни. Ты даже перекреститься не сможешь… Не надо было угрожать моей невесте…

Я медленно выпрямился и повернулся к залу. Взгляды сотен глаз устремились на меня.

— Многие из вас ещё не знают, — сказал я ледяным тоном, и мой голос разнёсся по залу, как ветер перед бурей, — но впереди нас ждёт большая война с демонами! Поэтому… С этого момента! Инквизиция полностью переходит под мой контроль!

«В браке следует спрашивать не о любви, а о способности любить. Ибо один человек любит лишь себя, другой — лишь своё отражение в другом. И только третий — тот, кто умеет любить вместе с другим то, что выше их обоих. Такой союз — не узы, а крылья.»

Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра»

Второй час… Вот уже второй час меня мучили чужеземные посланцы… Мой янтарный глаз уже начал слезиться от тусклого света хрустальных люстр. Они висели над нами, равнодушно взирая на этот театр абсурда. Стеклянные подвески дрожали от малейшего движения воздуха, и в их преломлении я видел искажённые лица дипломатов — их страх и надежду, расплавленные в огне политической игры.

Я чинно устроился в высоком кресле с золотыми подлокотниками, которое слуги предусмотрительно вынесли в Малый Тронный зал. Вокруг было слишком много теней и слишком много шёпота. Слишком много лжи…

За длинным столом из полированного дуба, покрытого картами и бумагами, расположились мои драгоценные гости. Греки, сербы, болгары держались с большим достоинством, чем их более западные коллеги. Руки Британцев, Французов и немцев дрожали над чашками недопитого чая, и я видел, как пар поднимался над поверхностью напитка, но никто не делал и глотка, потому что их глотки сжались спазмом.

— Ваше Величество, — голос британского посла сочился притворной гордостью, как масло из перегретой сковороды. Его имя было Чарльзом, но я не мог вспомнить его фамилию — все они слились в одну серую массу, которую я должен был различать, но не хотел. — Мы собрались здесь, чтобы найти решение. Общее решение. Ситуация в Европе…

— Я знаю о ситуации в Европе, — перебил я, не повышая голоса. Слова легли на стол, как тяжёлые монеты, и каждый из них вздрогнул. — Мне докладывают каждый час. Порталы разверзаются в Вене. В Париже. В Лондоне. Ваш Волунд…

При упоминании этого имени воздух в зале стал вязким, как кровь. Я почувствовал, как дрогнули руки у французского посла — молодого человека с бледным лицом и глазами навыкате, который явно не спал уже несколько ночей. Его манжеты были измяты, и я видел, что он теребит край рукава… Нервный тип.

— Мы знаем, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип, — что этот Волунд… он не человек. Мы видели, что он делает. Мы видели, как он подчинил себе Вену. Как он заставил людей… — он замолчал, сглатывая комок в горле, — … заставил их поверить, что они спасены. Что теперь он — их господин.

В моей голове складывалась занятная картина — я знал, что он скажет дальше. Это была одна и та же песня, но каждый раз она звучала по-новому, с новыми нотками отчаяния.

— Он обещал пощадить наши города, — продолжил француз, и его голос набрал силу, как будто он пытался убедить самого себя. — Он сказал, что если вы… если вы согласитесь на его условия, то демоны уйдут. Они исчезнут. Европа будет спасена. Мы просто… мы просто хотим, чтобы вы поняли, что это единственный выход.

Я медленно поднялся. Моя тень легла на стол, поглотив карту Европы, расстеленную перед ними. Где-то в глубине зала, за тяжёлыми портьерами, я чувствовал дыхание Рябоволова — он стоял там, неподвижный, как статуя. Ждал. Как всегда. Его присутствие было для меня якорем, и я знал, что он готов вмешаться в любой момент.