— Родион Старицкий, — начал я. — Вы, и ваша организация обвиняетесь в покушении на убийство меня и моей будущей супруги — Валерии Орловской. В трудные времена для Империи вы позволили себе наглость — предать меня и всех подданных, ибо предавая монарха, вы предаёте и свой народ. У вас было две попытки не делать этого! Но ваши намерения оказались более прозрачными, нежели я ожидал. Что вы можете сказать в своё оправдание?

Каждое слово падало в тишину, как камни в реку, оставляя за собой круги напряжения. Я видел, как дрогнули плечи магистров и побледнели лица аристократов. А сам патриарх и вовсе сжал рукоять своего посоха до побеления костяшек.

Старицкий выпрямился, будто палку проглотил. Он обвел взглядом зал, соприкасаясь с каждым лицом. И это был такой надменный и пафосный жест, что раздражения во мне стало больше. Инквизитор заговорил хорошо поставленным голосом, которому могли бы позавидовать и римские ораторы.

— У каждого человека есть своё предназначение, — произнёс он, и его хриплая басовитость разнеслась по залу, как эхо в опустевшей опере. — У каждого должен быть какой-то высший долг и крест, что он несёт на протяжении всей своей жизни. Всем моим смыслом было служение Богу и правде! Поэтому я и стал инквизитором!

Он сжал зубы от боли и перевёл дыхание. Пот уже ручьем лился с его лба, но Старицкий не обращал на это внимания.

— Все вы знаете меня, — с фанатичной убежденностью продолжил смутьян. — Сколь много я успел сделать для освобождения нашей страны от демонической заразы! Что до моих мотивов относительно покушения, то я всегда считал, что император должен быть опорой веры! Что он ни в коем случае не должен потакать поползновениям ереси и уж тем более использовать сомнительные методы в защите государства!

По залу прокатился сдавленный вздох. Кто-то из аристократов ахнул, кто-то, наоборот, одобрительно хмыкнул. Но я чувствовал, как воздух вокруг сгущается в кисельную жижу.

— Правда часто неудобна и болезненна, — продолжал Старицкий. — И факты говорят мне о том, что наш царь — ненастоящий! Что он — демон в человеческом обличье!

Сотни людей одновременно втянули в себя воздух. Этот потрясённый вдох удивления смешался с тихими смешками моих товарищей. Игорь усмехнулся, покачав головой. Коловрат громко и демонстративно фыркнул.

Старицкий скривился от такого неуважения. А затем продолжил, наполнив свой голос очередным страстным убеждением.

— Я всегда старался следовать заповедям из Евангелия, но в силу природы моей миссии, иногда нарушал их во имя высшего блага! — его цепкий взгляд встретился с моим. — Считаю, что Соболев Николай Третий имеет в себе демоническую природу! Вы можете просканировать его ауру — и увидите это ясно! Он виновен! Я настаиваю, что необходимо меня отпустить! Настаиваю, что нужно судить императора, что нужно созвать Земский собор и избрать новую правящую династию!

Шум в зале нарастал, как волна перед бурей. Аристократы перешёптывались, их голоса сливались в единый гул. Патриарх поднялся со своего места, его лицо было бледным, как смерть. Магистры смотрели на меня с ужасом и надеждой одновременно — ужасом перед тем, что я могу сделать, и надеждой на то, что Старицкий каким-то чудом раскается в свершенном преступлении.

Я медленно сделал шаг в сторону смутьяна. Затем ещё шаг. Воздух вокруг меня начал вибрировать, как пустынное марево.

Там, где пульсировал источник моей силы, что-то дрогнуло. Сначала — словно камешек, брошенный в тёмную воду. Потом — волна. Мощная, всепоглощающая, она хлынула наружу, вырываясь из каждой поры моего тела. Демоническая тьма, усмирённая и переплавленная моей волей, смешалась с чистым, ослепительным светом, который всегда был моей сутью. Они сплетались, как корни древнего дерева, создавая удивительный альянс добра и зла.

Моя аура взорвалась сверхновой.

Воздух в зале загудел, как струна, натянутая до предела. Свечи на люстрах затрепетали, их пламя вытянулось вверх, словно приветствовало мою силу. Тени на стенах ожили, заметались, превратились в гротескные фигуры.

Гул голосов стих. Всё, что осталось — это тяжесть моего присутствия, которая давила на каждого в этом зале.

Кто-то из слабых аристократов рухнул на колени, не в силах выдержать давления. Лицо бедолаги побледнело, как лист бумаги — на солнце. Затем рядом с ним упал молодой дворянин, его глаза закатились, а из носа потекла тонкая струйка крови. Один из гвардейцев схватился за сердце, его лицо исказилось гримасой боли. Даже магистры, привыкшие к силе, пошатнулись, их ауры затрещали, как фальшивое заблуждение под тяжестью мироздания.

— Я усмирил проклятый дух Спящего, — мой голос разнёсся по залу, как раскат грома. Каждое слово падало в тишину, оставляя за собой лишь эхо и дрожь в коленях тех, кто стоял передо мной. — Я уничтожил портал X-класса и освободил Сибирь от демонического ига, я разгромил турецкий корпус на Кавказе — и вы смеете считать мои действия враждебными и неправильными для страны⁈ Вы считаете меня врагом?

Я сделал ещё один шаг вперёд. Давление усилилось. Паркет под ногами затрещал, покрываясь паутиной трещин. У некоторых из присутствующих кровь пошла из ушей.

— На колени, — рявкнул я.

Звук моего голоса, казалось, был соткан из стали и пламени. Он пронзил зал, как удар колокола, и ни у кого не возникло мысли ослушаться.

Они падали один за другим. Аристократы, князья, генералы, духовенство… Все, кроме патриарха и моих верных соратников. Их моя сила обходила стороной.

Я медленно подошёл к Старицкому и навис над ним. Глава инквизиции с ужасом смотрел на меня снизу вверх. От былой спеси не осталось и следа. Но он держался вблизи моей сущности, и это заслуживало уважения.

— Человек несёт в себе тьму и свет — так повелось испокон веков, — продолжил я, и мой голос смягчился, наполнившись той самой глубиной, что рождается только в боли и одиночестве. — И я — не исключение. А, скорее, гиперболизация этой мысли… Но для меня нет ничего важнее, чем защита всего человечества от проклятия Скверны! Не только — России! А всего мира! И я доказал это делом!

В моей руке вспыхнул солнечный клинок. Он был соткан из чистого света, который когда-то сжигал демонов и возносил царей. Я поднял его над головой, и его сияние залило зал, выжигая тени вокруг.

— Государь в силу своего статуса обязан нести бремя власти. Это бремя заключается в том, что монарх вынужден знать больше и видеть дальше. Когда все сомневаются, он обязан принимать решения. Когда все боятся, он обязан нести ответственность. Когда его ненавидят, он поступает, как должно. Всё человеческое в нём отбрасывается… Он вынужден нести крест вечного грехопадения, так как только он способен взять на себя грехи своего народа. Ему светит Ад за его поступки, но он пытается строить Рай и делать свой народ — лучше.

Я замолчал на мгновение, крутанул клинком. А тишина стала ещё напряженнее. Я отчетливо слышал, как бьются сердца и скрипят зубы, как многие сглатывают вязкую слюну страха.

— Власть, — продолжил я тише. — это проклятие. Это бесконечная ночь, в которой ты должен гореть, чтобы другие видели свет. Это вечная жертва, которая никогда не будет оценена по достоинству. Истинный государь — тот, кто готов пасть в глазах людей, чтобы они могли подняться. Тот, кто готов нести бремя их грехов, чтобы они могли жить в мире. Тот, кто готов смотреть в бездну, чтобы другие могли не бояться темноты.

Я перевёл взгляд на Старицкого. Он задрожал от осознания того, что его правда — лишь малая часть огромной, страшной и прекрасной истины, которую я нёс в себе.

— Ты не понимал этого, Родион. Ты видел только свою правду. Ты думал, что служишь Богу, но на самом деле ты служил лишь своему эго. Ты думал, что защищаешь веру, но на самом деле ты разрушал её своим высокомерием. Ты забыл, что вера — это не догма, а любовь. А она всегда выше любых страстей, законов и правил… Там, где ты должен был проявить милосердие, ты занёс меч. Дважды… Ты решил уподобиться цезарю, когда судьба требовала от тебя смирения. Твой Рубикон — ошибка. Ты действовал без оглядки на будущее! Ты — властолюбец без знания и кандалов совести!