— А ты собиралась всю жизнь кромсать демонов и стоять на передовой? — спросил я, улыбнувшись.

— Вообще-то да, — ответила она, и её глаза засверкали озорством. — Я и сейчас собираюсь. Дай мне только родить нашу принцессу.

— Ты… ты самая удивительная женщина, которую я когда-либо знал, — сказал я, и каждое слово было пронизано до краёв моей любовью.

Она подняла на меня глаза, и я увидел, как в них отражается вся нежность этого момента. Я видел в них свои собственные чувства, свои собственные страхи, свою собственную надежду.

— Я так сильно тебя люблю, что это иногда пугает меня до смерти, — признался я. — Даже не верится, что мы начали наше знакомство с дуэли.

— Ты был жесток… — прошептала она в ответ. — Но слабака я бы не полюбила…

Я наклонился и поцеловал её.

И в этот миг что-то изменилось. Будто кто-то поставил время на паузу. Пугающее чувство…

Секунды просто перестали течь, как река, которая внезапно превратилась в лёд. Снежинки зависли в воздухе, превратившись в крошечные алмазы, которые светились холодным, потусторонним светом. Моё дыхание замерло в груди. Сердце билось, но его удары больше не отмеряли время. Мир застыл, как картина, и я был единственным, кто мог двигаться внутри этого застывшего пространства.

Сначала я ничего не понял. Я смотрел на Валерию — на её лицо, застывшее в мгновении счастья, — и пытался осознать, что произошло. Её глаза были полузакрыты, снежинка застыла на её ресницах, как слеза, которая никогда не упадёт. Её улыбка была такой же прекрасной, как и мгновение назад, но теперь она была неподвижной, как у статуи.

— Что за чертовщина… — начал я, но звук застрял в горле.

В этот момент из кружева снега, из его танцующих алмазных пылинок, материализовалась фигура. Снег кружился вокруг неё, образуя вихрь, который не касался её одежды, как будто он боялся приблизиться.

Я повернулся к незнакомцу, и моё тело напряглось до предела. Я чувствовал его мощь, как будто он был центром урагана, вокруг которого кружился мой мир. Он был высоким, выше меня; в чёрном фраке, который идеально облегал его фигуру. На пальцах сверкали перстни, а в руке он держал трость с серебряным набалдашником в виде змеи, кусающей свой хвост. Его лицо было вылеплено из времени и веков, которые не оставили на нём ни одной морщины. Его глаза были разного цвета: правый — чёрный, как бездонный колодец; левый — зелёный, как изумруд, который видел больше, чем должен видеть человек.

И он улыбался. Его улыбка была лёгкой, почти дружеской, но я чувствовал, что за ней кроется нечто большее — глубина, которую невозможно измерить. Он смотрел на меня, и я чувствовал, как его взгляд проникает в мою душу, как он читает мои мысли…

— Ну, здравствуй, Соломон, — тихо сказал он. — Как говорится, совет да любовь?

«Танец — это единственное искусство, в котором мы сами являемся материалом и творцом одновременно.»

Морис Бежар

Я стоял, сжимая руку Валерии, и чувствовал, как в моей груди закипает ярость — горячая, как расплавленное золото, готовая выплеснуться наружу. Моя челюсть сжалась, и я услышал, как скрипнули зубы. Я не отпускал Валерию, хотя знал, что она не чувствует моего прикосновения в этом застывшем времени.

— Волунд, я полагаю? — грозно спросил я. — Или мне лучше называть тебя самим дьяволом?

Этот человек — если его можно было назвать человеком — был тем, кого я ждал, тем, тем, кто стоял за всей этой тёмной энтропией, которая пожирала мир.

Волунд усмехнулся, и его улыбка стала шире, обнажая золотые и платиновые коронки, которые блестели в свете луны, как монеты в кошельке ростовщика.

— «Волунда» будет вполне достаточно, — ответил он, и его голос был мягким, почти мурлыкающим, как у кота, который играет с мышью. — Я не люблю громких титулов, Соломон. Они слишком… обязательны. Слишком много шума, слишком мало смысла.

Он шагнул к Валерии, и его движения были плавными, как у танцора. Я не успел среагировать, не успел даже моргнуть, как он уже стоял рядом с ней. Его лицо склонилось к её волосам, и он вдохнул их аромат, как гурман, пробующий дорогое вино. Я видел, как его ноздри слегка дрогнули, как его улыбка стала шире, как его глаза — чёрный и зелёный — сверкнули в свете звёзд.

— Хм… цитрус и можжевельник, — произнёс он со странным маниакальным удовольствием. — Ты выбрал хорошую женщину, Соломон. Сильная аура. Волевая. И эта искра внутри неё… — он сделал паузу, и его глаза сверкнули, — твоя дочь. Уже чувствуется. Такая маленькая, такая тёплая…

В моей руке тут же вспыхнул солнечный клинок, и его свет разорвал мёртвую тишину, окрасив снег в золотистый цвет. Я шагнул вперёд, и моя тень упала на Волунда, как топор.

— Морду прочь от моей жены, — сказал я, и в моём голосе зазвенел металл. — И от моей дочери.

Волунд отступил на шаг, вскинув руки в примирительном жесте. Его улыбка стала ещё шире, и я видел, как она касается его глаз, как она зажигает в них огонь, который не был ни злым, ни добрым — он был просто иным.

— Как скажешь, — сказал он со странной нежностью… — Я не хочу портить тебе вечер, Соломон. Я пришёл не для того, чтобы драться.

Он повернулся и сел на заснеженную лавочку. Снег под ним не продавился, как будто он весил меньше воздуха. Его трость легла на колени, и он смотрел на меня с терпеливым ожиданием, как учитель, который ждёт, пока ученик решит задачу.

Мой единственный глаз сверлил его лицо, пытаясь найти в нём слабину, трещину, место, куда можно было бы нанести удар.

— Тогда с чем пожаловал? — холодно спросил я. — Пришёл полюбоваться на моё счастье?

Волунд рассмеялся. Его смех был похож на звон колоколов — глубокий, резонирующий, но в нём не было тепла.

— Ну, я не так старомоден, — сказал он, и его голос стал серьёзнее, хотя улыбка всё ещё играла на его губах. — Похищать невесту не входит в мои планы, так что выдохни… Да и убивать тебя сейчас… — он сделал паузу и буквально припечатал меня взглядом. — будет неинтересно.

Я усмехнулся. Слова вырвались из меня, как искры из кузницы:

— Могли бы сразиться в честном поединке. Только ты и я. Без зрителей, без заложников, без всей этой игры.

Волунд наклонился вперёд, и его разноцветные глаза сверкнули в свете моего клинка. Я чувствовал, как его взгляд проникает в мою душу.

— Это мы успеем, Соломон, — сказал он. — Не сомневайся. Но я очень люблю шахматы. С живыми фигурами… Народами, нациями, если ты понимаешь, о чём я. Ты же сам играл в эту игру, когда был на троне. Ты передвигал людей, как пешки. Так почему же я не могу сделать то же самое?

Я сжал клинок крепче, и его свет стал ярче. Я чувствовал, как он пульсирует в моей руке, готовясь гадюкой вспороть глотку мерзавцу.

— Именно поэтому я и предлагаю тебе честный поединок, — процедил я сквозь зубы. — Зачем вовлекать невинных в наши распри? Зачем делать их пешками в твоей игре?

Волунд поднялся с лавочки, и его движения были плавными, как у танцора. Он приблизился ко мне, и я чувствовал, как его аура касается моей: она будто пыталась сжать меня — этакий энергетический удав.

— Потому что ты — царь, — твёрдо сказал он. — Ты всё это время играл с властью, использовал её как инструмент и пакостил тьме, как мог. Поэтому и погибнуть ты должен, узрев крах своего «светлого» правления. Со всеми вытекающими жертвами.

Его зелёный глаз мерцал в свете моего клинка, а чёрный впитывал этот свет, как бездна впитывает звёзды.

— Ты думаешь, что ты герой, Соломон? — продолжил он задушевным тоном доброго дядюшки. — Ты думаешь, что твои жертвы оправдывают твои методы? Но посмотри на мир, который ты строишь. Ты убиваешь, чтобы спасать. Ты обманываешь, чтобы защищать. Ты играешь в ту же игру, что и я. Единственное различие в том, что я не притворяюсь, что я делаю это ради других.

— Я не притворяюсь, — оскалился я. — Я делаю то, что должен. Я несу ответственность за тех, кто не может защитить себя сам. Ты разрушаешь ради удовольствия. Я ломаю и строю, чтобы защитить.