— Я готов, — ответил я.

Мак подошла ближе и присела на корточки рядом со мной. Ее глаза вглядывались в мои, и я чувствовал, как она оценивает меня, как она видит мою усталость, мою решимость, мой страх.

— Тогда тебе понадобятся мои огурцы, — сказала она, и в ее голосе появилась улыбка. — Без них ты не справишься.

Я кивнул, и она поднесла руку к своему платью. Из складок материи она извлекла три небольших плода — желтовато-зеленых, покрытых мелкими пупырышками. Они пахли чем-то терпким, почти горьким, и я чувствовал, как от них исходит энергия — теплая, живая, мощная. Она была похожа на солнечный свет, который проникает сквозь тучи.

— Держи, — сказала она, протягивая их мне. — Это старые запасы. Урожай с прошлого года. Я хранила их для особого случая.

Я взял огурцы и почувствовал, как их тепло разливается по ладоням. Я знал этот вкус — я помнил его по прошлым жизням, когда Мак была моим главным союзником. Каждый огурец был маленьким чудом, маленькой частицей ее силы, которую она выращивала в своем саду.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — ответила она, и в ее голосе появилась та же сталь, что и в моем.

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Снег касался моих коленей, ветер касался моего лица, и я чувствовал, как мир вокруг меня замирает в ожидании. Я поднес огурцы к губам и откусил кусок.

Вкус был терпким, почти горьким, но я чувствовал, как энергия разливается по моим жилам, как она наполняет меня, как она превращает меня в живой проводник, готовый отдать все, что у меня есть. Она была горячей, как расплавленное золото, и я чувствовал, как она проникает в каждую клетку моего тела.

Я прожевал и проглотил. Потом второй. Третий.

Мир вокруг меня взорвался светом.

Я чувствовал, как Зафир и Нура подключаются к моему источнику, как они начинают черпать из меня энергию, как они ткут из тумана первые фигуры. Это было похоже на то, как художник создает картину — медленно, осторожно, с любовью. Я видел, как они создают людей — сотни, тысячи, десятки тысяч людей. Они были одеты в форму, их лица были серьезными, их руки сжимали оружие. Они были так реальны, что я почти мог коснуться их.

— Быстрее, — прошептал я, и они ускорились.

Я чувствовал, как мой источник пустеет, как энергия утекает из меня, как река, которая выходит из берегов. Я чувствовал, как мое тело слабеет, как мир вокруг меня начинает тускнеть. Но я не остановился. Я видел, как иллюзии становятся все более реальными, как они обретают плоть, как они начинают двигаться, дышать, жить.

Я продолжал отдавать, пока в моей груди не осталось ни капли силы.

А когда я открыл глаза, лес был полон людей.

Они стояли рядами, как солдаты на параде. Сотни тысяч — может быть, больше. Они занимали всю поляну, уходили вглубь леса, за горизонт, туда, где кончался видимый мир. Рядом с ними стояли паромобили — их двигатели гудели, и я слышал, как пар вырывается из труб. Паровые големы застыли в боевых позах, их руки были подняты для удара. Маги в синих мундирах сжимали посохи, их глаза горели огнем, который не был настоящим. Артиллерия была расставлена по периметру, и я видел, как ее стволы нацелены в небо.

Все это было иллюзией. Но она была такой реальной, что даже я не мог отличить ее от настоящей.

Я с трудом поднялся на ноги. Земля подо мной качнулась, и я почувствовал, как мир плывет перед глазами. Голова кружилась, и я слышал, как кровь стучит в висках, как сердце бьется в такт моему дыханию. Но я удержался.

— Ну как? — спросил я, и мой голос был тихим, почти беззвучным.

Зафир и Нура стояли рядом со мной, и их лица были бледными — они тоже отдали много сил. Мак кружилась вокруг, как птица, которая не может найти места для посадки. Николай смотрел на меня, и я видел, как в его глазах — в его единственном глазу — зажигается огонь, которого я не видел раньше.

— Все готово, государь, — ответил Зафир.

Я поднял руку, и Зафир с Нурой махнули своими.

И все эти легионы — эти сотни тысяч иллюзий — опустились на колени в унисон. Это было как волна, как ветер, как дыхание мира. Снег взметнулся вверх, и в этом белом вихре их голоса слились в один хор, который разнесся по лесу, по полям, по всему миру:

— Служим Императору!

Я стоял и смотрел на них. Я чувствовал, как ветер касается моего лица, как снег ложится на мои плечи, как в моей груди зарождается что-то новое — не надежда, нет. Что-то большее. Что-то, что не имело имени, но было сильнее любого чувства. Это было ощущение того, что все возможно, что даже перед лицом тьмы можно создать свет.

— Идите, — сказал я, и мой голос был твердым, как сталь. — Там, где вы нужны. И помните: вы — тени. Но даже тени могут изменить ход войны.

Они поднялись и двинулись вперед, заполняя собой поля, леса, долины. Они шли, и я смотрел им вслед, чувствуя, как в моей груди закипает та же ярость, которая вела меня через тысячи битв. Иллюзии растворялись в снегу, сливались с ним, становились его частью. Но я знал, что они там, ждут своего часа.

Всё шло по плану.

Гостиная была залита теплым светом, который струился из камина, сложенного из темного, почти черного камня. Огонь плясал на полированных боках поленьев, и его отсветы дрожали на стенах, обитых старым гобеленом, где были вытканы сцены охоты — всадники преследовали оленей, собаки рвали зайцев, соколы пикировали на уток. Тени плясали в такт пламени — они вытягивались, сжимались, переплетались, будто живые существа, которые наблюдали за происходящим с тихим, древним интересом. Камин был огромным — в него можно было войти, как в пещеру, и его жар разливался по комнате мягкой волной, которая касалась кожи, проникала под одежду, согревала кости. Запах горячего дерева смешивался с ароматом старого воска и ладана — кто-то зажег благовония в углу, и их дым поднимался к потолку, смешиваясь с тенями, которые танцевали на гобеленах.

Волунд сидел в глубоком кресле, обтянутом темно-красным бархатом, который был мягким на ощупь, как кожа, и холодным, как сталь. Его ноги были вытянуты к огню, и он чувствовал, как тепло касается подошв его сапог, как оно проникает сквозь кожу, как оно согревает кости. В правой руке он держал бокал с польским вином — темным, густым, почти черным, с ароматом вишни и дыма, с привкусом земли, которая помнила кровь. Вино было старым, выдержанным в дубовых бочках, и каждый глоток оставлял на языке долгое, горьковатое послевкусие, как память о чем-то потерянном. В левой — сигара, тонкая, как палец, с золотым кольцом у фильтра. Дым поднимался к потолку, смешиваясь с запахом горячего воска и старого дерева, и таял в воздухе, как мысли, которые не находят слов, как мечты, которые сгорают до того, как их успевают произнести вслух.

Вокруг него, в таких же креслах, сидели правители Европы. Их было пятеро — король Польши, король Швеции, султан Турции, премьер-министр Британии и президент Франции. Каждый из них был одет в свои лучшие одежды — бархат, шелк, золотое шитье, — но эти одежды казались теперь не более чем маскарадными костюмами, за которыми прятался страх. Свечи на люстре горели ровным светом, и я видел, как их пламя отражается в их глазах, как оно зажигает в них огонь, который не был ни добрым, ни злым — он был просто другим.

Король Польши был молод, его бледное лицо напоминало восковую маску, под которой пульсировала кровь. Ему было не больше тридцати, и он унаследовал трон всего год назад, после того как его отец скоропостижно скончался от сердечного приступа — или, как шептались при дворе, от яда, поднесенного в бокале с венгерским вином. Его пальцы нервно теребили край рукава, и он смотрел на огонь с таким видом, будто искал в нем ответы на вопросы, которые боялся задать. Я чувствовал, как его дыхание сбивается, как он пытается сохранить спокойствие, как его мысли мечутся, как стая испуганных птиц.

Король Швеции был старше, его лицо было изрезано морщинами, которые напоминали карту старых дорог — каждая линия была следом битвы, которую он выиграл или проиграл. Он держал свой бокал с достоинством, которое не могло скрыть дрожи в пальцах. Его глаза были прикованы к пламени, и я чувствовал, как он пытается сохранить спокойствие, как он боится показать свою слабость, как его гордость воюет со страхом, который живет в его душе с тех пор, как он впервые увидел демонов.